темноте. Одному. Ариок чувствовал, как им овладевает жажда крови. Утрата души Ахейи сильно подействовала на него; сейчас он был готов избивать, сдирать кожу, рвать плоть, ломать кости.

– Твой брат жив.

Нет.

Тени Ариока вырвались на свободу, и он едва не вскрикнул от боли, когда они устремились к Кэлу, опутали его, обмотались вокруг его шеи, принялись душить его, просачивались ему в глотку. Диоскур начал задыхаться.

– Как ты смеешь говорить об умершем, о нем?!

Кэл хрипел и кашлял; темные щупальца пытались забраться ему в глаза.

– Он не… умер, – прохрипел он. Его лицо побагровело от напряжения.

Ариок снова ощутил эту пустоту в груди, которая заставила его перенестись в прошлое, вспомнить хорошие дни, проведенные с семьей; это было намного хуже, чем вспоминать о плохом. Он напряг все силы, отозвал тени, загнал их обратно, и они причиняли ему боль. Как будто кто-то исполосовал ножом его руки, спину. Ариок привалился к решетке, чтобы не упасть, не скорчиться от боли.

– Это невозможно. Я видел его тело.

Превозмогая боль, он смотрел, как Кэл отплевывается, пытается перевести дух. У диоскура подогнулись ноги, и он упал на пол.

«Он лжет. Убей его».

Тени шептали Ариоку в ухо, они были совсем рядом, они проникали в его сознание, снова и снова приказывали ему убить, и он вынужден был крепче вцепиться в решетку, чтобы сдержаться и не наброситься на Кэла.

– Ты видел тело, – возразил Кэл, держась за горло. – Они позаботились о том, чтобы это тело стало неузнаваемым.

Шайрон распахнул дверь камеры, прошел мимо Ариока, схватил Кэла за лацканы грязного белого пиджака и швырнул его на стену.

– Заткни пасть, – прошипел он.

Ариок напрягся; тени покидали его, медленно сползали с его плеч.

– Я не…

Кулак Шайрона врезался в челюсть Кэла, голова диоскура откинулась назад, раздался глухой стук. Тени подползали все ближе к пленнику; гнев ослепил Ариока, и он не видел ничего, кроме обугленного трупа Казима.

– Не… лгу, – прохрипел Кэл, сплевывая кровь.

Тени схватили его за руки и потянули в стороны. Шайрон отпустил диоскура и отступил назад, а тени Ариока пригвоздили Кэла к стене. Он не мог пошевелиться и снова начал задыхаться. Сгустки крови полетели в лицо Шайрону.

– Зачем? – сипло выговорил Ариок, отнимая руки от решетки.

– Ты повел себя именно так, как ему было нужно, – хрипел Кэл. – Им нужно было заставить тебя подумать, что они убили его. Чтобы ты захотел отомстить. Тогда у них появился бы предлог для того, чтобы истребить твой род; но это не понадобилось, ты сам позаботился о Сарене.

– Где Казим? – заорал Ариок, в два шага пересек камеру, схватил диоскура за горло и тряхнул.

Тени продолжали душить пленника.

– Не знаю, – едва слышно выговорил Кэл. – Но у Офиона есть предложение. Казим в обмен на Ахейю. Он хочет покончить с тем, что тянется уже слишком долго.

«Он лжет».

– У тебя есть доказательства?

«Он лжет».

– Да.

Глава 42. Люк

Люк опрокинул второй бокал темного напитка, название которого давно забыл. Требовалось притупить ощущения, ему нужен был этот приятный шум в голове сейчас, когда он смотрел на пятна крови Ахейи. Она была красной, густой, и что-то в ней было такое… завораживающее. У него слегка кружилась голова, а голос, который жил в подсознании, шептал какие-то неразборчивые слова. Оборотень привык к этому бормотанию; именно из-за него он и пил. Именно из-за него он ложился в постель со всеми нефилимами, которые проявляли к нему хотя бы малейший интерес. Из-за этого голоса Люк любил боль и кровь не меньше, чем наслаждение. Он жил так с рождения, но обычно пьянство и похоть помогали заглушить голос. Сегодня он понял, что алкоголя будет недостаточно.

Кровьпопробуйкровькровькровьонатакаягорячаявкусная…

Вот что шептал оборотню его внутренний голос; голос произносил фразы так быстро, что Люк мог разобрать только одно слово: «Кровь, кровь, кровь». Да, она выглядела такой заманчивой, такой вкусной… Люк пошатнулся, подошел, опустился на колени и провел двумя пальцами по пятну загустевшей винно-красной жидкости. Желание попробовать ее на вкус было таким сильным, что затмило все остальное, и оборотень перестал соображать. Эта жажда проникла в его существо, в его душу; он был рожден с ней. Вся его жизнь сводилась к этому самому моменту. Он знал: кровь, блестевшая у него на коже, была единственным, что имело, имеет и будет иметь значение в этом мире.

Ягуар заметался в клетке, в которую загнал его Люк; хищник бросался на прутья решетки, требовал, чтобы его освободили. Но оборотень сказал себе, что этого не будет. Он не любил поддаваться животному, которое жило в нем; ему не нравилось ощущение, которое он испытывал, когда из костяшек пальцев вырастали когти, а второе сердце – мертвое и холодное, застывшее у него в груди, – оживало и начинало биться. И поэтому он закрывал зверя на замок и предпочитал становиться другим монстром. Монстром, которого создал сам. Люк все никак не мог забыть вещей, которые ему внушали, когда он был молод. Ему говорили, что оборотни – низшие существа, что ему не следует распространяться о своей «болезни». При одной мысли об этих унижениях у него начиналась изжога, кровь приливала к лицу от бешенства.

Изгои. Вот кем были представители его расы, долбаными изгоями, и даже попытки Ариока изменить положение оборотней в обществе Алхиры не могли изгладить воспоминаний о долгих годах дискриминации и исправить ее последствия. Другие нефилимы по-прежнему называли таких, как он, «дрешке», то есть «грязными животными». А он, Люк, до сих пор помнил, как страдали его родители, когда еще были живы. И поэтому он делал вид, что эта часть его не существует. Он предавался отвратительным порокам, он отказывался сдерживать свои жестокие инстинкты, он стал демоном, перед которым трепетали другие. Его боялись, и это было хорошо. Потому что когда другие нефилимы его боялись, их не интересовало, кто он такой, их интересовало только одно: как вымолить у него милосердие, прежде чем он вонзит клыки в горло жертве.

Но Люк не знал, что такое милосердие. И не хотел знать. Он поднес пальцы к губам и облизал.

«Во имя хела… Пропади все пропадом».

Он застонал, чувствуя знакомое покалывание в затылке, жар и приближение эйфории. Да, твою мать, она была живой, живой на вкус.

– Люк?

Голос Тарика был сладким, как мед, во имя Богов, а тон, которым он произнес имя Люка, заставил его напрячься всем телом. Но дело было не только в присутствии Тарика. Кровь митры пробудила в оборотне что-то новое. Какой-то жар, а может быть, холод распространялся по его телу; он ощущал странное жжение в руках и ногах – такое ощущение появляется во рту, когда пьешь воду после того, как пожевал листья мяты. Люк снова окунул пальцы в лужицу