Жора почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Но так же молча кивнул.

— Вас ждут в соседнем кабинете. Все, свободны!

В комнате для допросов Ратманова встречал уже не Тищенко, а неизвестный господин из столицы:

— Скляров Павел Иванович, Дворцовая полиция, — представился он. — Во время торжеств, посвященных юбилею правящего дома, был в длительной командировке за границей… Но давайте к делу. Мне нужны исчерпывающие показания о том, что вы делали, что видели, как поступали во время известных событий. И чем подробнее вы обо всем расскажете, тем лучше.

— Я уже давал показания по поводу.

— А вы еще раз дайте! — прервал его господин из Санкт-Петербурга.

— Хорошо. Что вы хотите услышать?

Следом Ратманов повторил свой прежний рассказ о предотвращенном покушении на царя. Опуская, естественно, подробности, связанные с попаданчеством и тем, что один из предполагаемых террористов направлял винтовку на самого Георгия. Поэтому показания вышли сколь непротиворечивыми, столь и обтекаемыми.

А когда все закончилось, Жора различил на соседнем столе «Московский листок». В очередной серии своего журналистского расследования Кисловский подвергал сомнению свои же прежние тезисы о героизме «простого полицейского Георгия Ратманова» и выдвигал новую версию — что «тот был с заговорщиками заодно»!

Лишь выйдя из сыскного, герой газетных публикаций мог хоть немного дать волю эмоциям. Отличника боевой и политической подготовки Юру Бурлака в теле бывшего налетчика Ратманова охватила паника.

Возможно, Кисловский был кем-то подкуплен. Или обиделся на Георгия за то, что тот не желает с ним общаться в последнее время. Но что-то подсказывало попаданцу, что это не просто случайность, а звенья одной цепи. Ведь помимо газетчика подкупленными виделись и все — вообще все! — соседи Ратманова по прежней квартире. Георгий понимал, что за этим стоит нечто большее, чем просто происки врагов. Возможно, недоброжелатели желали вступить с ним в финальную схватку.

При этом Ратманов-Бурлак никому не мог сказать всей правды: о подозрениях в отношении Казака, о своей охоте за партизанами времени и агентами Службы их эвакуации… Настолько доверенных лиц в прошлом, каким когда-то был для него Двуреченский, больше не наблюдалось. И вот вчерашний герой нации, Спаситель Царя и Отечества уже сам оказался в центре подозрений. Даже в родном управлении с ним лишний раз предпочитали не заговаривать сослуживцы. Он чувствовал, что становится изгоем. Его жизнь вновь превратилась в игру, ставки в которой представлялись слишком высокими.

Глава 5. Очень приятно, царь!

1

В ту ночь в старинной церкви где-то на окраине Москвы, под сводами, которые помнили не одно поколение ландаутистов[99], собралась ячейка партизан времени[100] образца 1913 года. Слабый свет свечей бросал тени на стены, а в воздухе витал запах воска и скорого разоблачения. Хотя заседали небольшим кругом и вдобавок отгородившись друг от друга особыми ширмами…

Александр Монахов, очевидно, самый влиятельный член ячейки, расположился посередине, его лицо выглядело очень утомленным, а также выражало серьезность и сосредоточенность. Он знал, что на кону стояло больше, чем конкретные судьбы сидящих вокруг людей. Но последние новости о расследовании покушения на царя — о чем уж он-то точно знал больше других — наводили на партизан времени страх. И их нужно было успокоить.

— Мы должны что-то предпринять! — восклицал один из участников, и его голос дрожал от волнения. — Если так пойдет дальше, нас всех поймают!

— Да, — поддержал его другой, — расследование идет полным ходом. Нам нужно действовать быстро, иначе и мы окажемся в руках полиции!

После чего все стали ждать вердикта Монахова. Он был их лидером, человеком, который мог использовать свое влияние и связи, чтобы отвлечь внимание властей от ячейки.

— Монах, твой выход! Поговори со своими друзьями «там», — настойчиво попросил один из партизан. — Ты же можешь сделать так, чтобы отвести от нас подозрения!

Но Монахов покачал головой, а выражение его лица оставалось непроницаемым.

— Нет, — произнес он твердо, — не могу. Если я выдам себя, все пойдет насмарку. Важнее не конкретное покушение на конкретного царя, а работа нашей ячейки в целом. Мы служим России, и то, чем мы занимаемся, должно оставаться в тайне!

Слова Монахова звучали весомо, и остальные не могли не признать, что в них есть здравый смысл. Присутствующие были частью чего-то большего, чем заговор против Николая Второго. Да, они ратовали за передачу трона младшему брату императора, великому князю Михаилу Александровичу, а также выступали против коррупции во власти, которая в общественном сознании уже давно ассоциировалась с фигурой Распутина[101]. Но это была скорее локальная операция на фоне тысячелетней истории огромной страны.

— И что будет с нами, если нас поймают? — снова вмешался один из партизан. — Мы не сможем продолжать борьбу!

— Я понимаю ваши страхи, — ответил Монахов, — но мы должны помнить, что бывает с теми, кто идет против своих же.

Все тут же припомнили историю с бедолагой Незнамовым. Он тоже был партизаном времени, принимал активное участие в борьбе. Но в какой-то момент начал действовать по собственному усмотрению, и труп Василия Васильевича с перерезанным горлом нашли под забором.

— Мы не должны больше допускать подобного. Но тем более не должны допускать того, чтобы чьи-то действия привели к раскрытию всей ячейки, — добавил Монахов.

Участники собрания принялись перешептываться. А лидер ячейки снова и снова повторял одну и ту же мысль:

— Иногда можно пожертвовать кем-то, но только ради общего дела. Равно как и общее дело предполагает частное насилие. Вспомните Азефа[102], не мне вам рассказывать, что он творил, оставаясь агентом охранки… Или возьмите пример из мировой истории. Хоть бы даже расшифровку «Энигмы»[103], когда специалисты намеренно не сообщали врагу, что код уже взломан, позволяя немецкому флоту топить британские гражданские суда.

Относительно слов Монахова намечалось нечто вроде консенсуса, а он продолжал, довольный произведенным эффектом:

— Мы должны быть умнее. Наша цель — не только свержение царя, но и создание новой России. Мы должны действовать так, чтобы не оставлять следов, а потомки думали, что все происходило естественным образом.

Собрание продолжилось обсуждением конкретных мер. Кто-то даже предложил привлечь к общему делу репортера «Московского листка».

— Кисловского? — поморщился Монахов, как будто съел лимон целиком. — Он может быть полезен, не спорю, но ему совершенно нельзя доверять. Кроме того, пренеприятнейшая особа, скажу я вам, если не имели чести знать его лично… Хотя никогда не говори никогда. Все послужат общему делу!

Последним слово взял Каллистрат. «Малограмотный дворник» и «камердинер Ратманова» тоже оказался здесь!

— У меня только один вопрос.

— Да, Ворон, — а это могло означать, что он