что в напольной печи, где одни кирпичи ближе к огню, другие дальше, и качество разное.

Морозкин молчал. Смотрел на чертёж. Потом — поднял глаза.

— Павел Андреевич, откуда вы это знаете? Простите, что повторяюсь, но я не могу понять. Вы — купец первой гильдии, городской голова, не инженер. Вы — не учились в Технологическом институте. Откуда у вас инженерные знания?

Я подготовился к этому вопросу. Правда была невозможна — сказать «я читал монографию доктора Петербургского университета, написанную в тысяча девятьсот девяностых годах» — значит раскрыться. Ложь — единственный выход.

— Савва Парфёнович, — сказал я, — я действительно читал. Но не просто журнал — а немецкий учебный текст, переведённый на русский, который мне привёз мой старый знакомый — инженер, который уехал работать в Ригу лет восемь назад. Он прислал мне переводы нескольких технических статей. Одна из них — была о печи Гофмана. Я эту статью прочитал, много раз, и понял принцип. Это — не моё изобретение. Это — то, что уже известно в мире. Просто в России — ещё не везде применяется.

— Этот знакомый — сейчас где?

— В Риге до сих пор, я полагаю. Мы давно не переписывались. Но статью я сохранил — точнее, запомнил на память. У меня хорошая память на технические детали.

Морозкин смотрел на меня — пристально. Потом — кивнул.

— Хорошо, Павел Андреевич. Я буду верить вам на слово. Но — у меня есть предложение. Когда мы оформим бумаги о совместном предприятии — мы вместе напишем в Ригу, в Петербург, в Москву. Попробуем найти настоящего инженера, который согласится приехать и построить эту печь. Потому что — даже если ваш принцип правильный — строить её должен тот, кто знает, как именно класть кирпич, какой раствор использовать, как рассчитать тягу.

— Полностью согласен. Без инженера — мы ничего не построим. Я — не настолько самоуверен, чтобы думать, что мы справимся сами.

— Тогда — ищем.

Мы сложили чертёж. Ехали дальше. К полудню — были в Глинках.

Деревня Глинки — как многие русские деревни: две линии серых изб вдоль дороги, церковь в центре (маленькая, деревянная, с покосившимся куполом), колодец общего пользования, несколько прудов в низинах, за деревней — поля, а дальше — тот самый карьер, к которому мы ехали.

Мы остановились у околицы. Ерофей — отпрягать лошадей и поить. Мы с Морозкиным — дальше пешком, к карьеру.

Староста деревни — мужик лет шестидесяти, с седой бородой и глубоко посаженными глазами — встретил нас ещё на околице. Сычёв заранее прислал записку о нашем визите, и староста ждал:

— Барин. Павел Андреевич?

— Он самый. А вы — староста?

— Яков Елизарыч. К услугам-с. Чем могу?

— Мы хотим осмотреть глиняный карьер. Тот, что за деревней, на казённой земле. И поговорить с крестьянами, которые с этой глины горшки делают.

— Пожалуйте, — сказал Яков Елизарыч. — Я провожу. Горшечник — у нас один, Никита Семёныч, старик. Он из этой глины делает всю посуду. И продаёт — у нас на погосте и в Бережанск возит.

Мы пошли — втроём, — через деревню, мимо изб, мимо детей, которые высовывались из окон посмотреть, что за господа приехали. Обычное деревенское любопытство. За последней избой — пошла полевая дорога, а дальше, через небольшой лесок, — карьер.

Карьер оказался — не очень большим, но и не маленьким: овальная выемка в склоне холма, шириной в полсотни сажен, глубиной в две-три сажени. По краям — сосняк, на дне — ручей, бегущий тонкой струёй. И — красно-бурая глина. Жирная, видимая невооружённым глазом, обнажённая в срезах: там, где крестьяне её копали, оставались тёмно-красные пласты, гладкие, влажные, плотные.

Морозкин спустился в карьер первым. Я — за ним. Мы подошли к свежему срезу — крестьяне, видимо, копали тут недавно. Морозкин наклонился, потрогал глину пальцами, взял комок, смял, размял между ладонями.

— Хорошая глина, — сказал он тихо. — Жирная. Пластичная. Не песчаная, не рыхлая. Такая держит форму. И — много её. Я вижу пласт — метра на три в глубину, минимум. И в ширину — весь срез, без вкраплений песка или камней. Первая моя оценка — положительная.

— У меня тоже. Я, правда, не специалист.

— Я тоже не специалист по промышленной глине. Но я — торговал горшечной посудой двадцать лет. И глины видал всякой. Эта — из хороших.

Он взял мешочек — тот, что я привёз, — и набил его глиной с разных глубин среза. Два мешочка. «Для проверки — отправим образцы в губернскую гимназию, у них там есть учитель химии, он сделает анализ пористости, кислотности, примесей».

Мы прошлись по карьеру. Нашли ещё три среза — все примерно одинакового качества. Морозкин посчитал что-то про себя, потом сказал:

— Павел Андреевич, я вам скажу так. Если анализ подтвердит качество — глины здесь хватит на тридцать-сорок лет работы завода. Может, и дольше. Это — очень много. Не «на сезон», а — на поколение.

— Это именно то, что нам нужно.

— Да. И ещё — к карьеру можно подвести дорогу. Она уже есть — просёлочная, которую крестьяне вытоптали. Её можно улучшить — рублей за двести-триста. И грузовая подвода пройдёт. А до Бережанска — пятнадцать вёрст. Не далеко.

— Где лучше ставить саму печь? Здесь, у карьера? Или ближе к городу?

— Ближе к городу. Потому что печи нужны — во-первых, вода (у нас тут ручей, но он мелкий, а для раствора нужна большая вода), во-вторых, дрова (их легче возить прямо к печи, чем к карьеру), в-третьих, рабочая сила (крестьяне могут и сюда дойти, но с семьями жить здесь негде, а рабочие должны жить рядом с работой). Глину — будем возить с карьера к печи. Возка — не такая большая проблема, если дорога хорошая.

— Где конкретно ставить?

Морозкин подумал. Посмотрел в сторону Бережанска.

— Есть место — вёрст за пять от города, на Казанской дороге. Там у меня в прошлом году заглядывали под покос луга, я их тогда ещё хотел арендовать у казны под сеновалы, но не стал. Место — ровное, сухое, с ручьём побольше, с леском для дров. Городская управа — сможет получить эти луга в долгосрочную аренду.

— Запомним. Это — ваше дело как партнёра. Напишите прошение, я подпишу — а Сычёв оформит через казённую палату.

Мы пошли обратно, к