больше не была отрезанной от всех благ мира. Я могла заправить машину, позвонить по телефону или купить себе еды. Ко мне вернулась и свойственная мне предприимчивость. Я решила подождать, пока совсем не стемнеет, а потом вылезти из машины и рассмотреть дом поближе.

Они решили пойти в греческий ресторанчик. Берт наслаждался вкусной едой, уютной атмосферой и присутствием своих друзей. Они были такого же возраста, как он и Марго, и поженились в том же самом году. За это время их семейная жизнь обогатилась опытом двух коротких измен с его стороны, многолетней аферой с ее стороны и продолжавшимся до сих пор курсом семейной психотерапии. Что Берт ценил в них больше всего, так это их толерантность. И их способность возмущаться по поводу недостатков и бесхозяйственности. Они казались ему полными жизни, когда вот так сидели за столом, ели и разговаривали, смеялись и слушали, и были гораздо более живыми, чем большинство людей, которых он знал.

Марго была в прекрасном настроении и полностью раскованна. Она хорошо подготовилась к вечеру: принарядилась и тщательно привела себя в порядок. У нее на щеках играл румянец. Она выглядела привлекательной и моложавой. Время от времени она слегка прижималась к нему, пожимала ему руку и улыбалась. Почему так не могло быть всегда?

Берт надеялся, что какой-нибудь срочный звонок не испортит этот прекрасный вечер. Он положил мобильник во внутренний карман пиджака, чтобы тот не лежал на виду у остальных. Сегодня вечером он не желал ничего слышать о преступлениях. Сегодня вечером он хотел оставаться частным лицом.

Ильке бил жуткий озноб. Ее зубы стучали. Она не раздевалась, на ней все еще были шерстяные брюки и толстый свитер, и вдобавок ко всему она закуталась в одеяло. Когда же она наконец перестанет мерзнуть?

Она чувствовала страшную слабость во всем теле и едва держалась на ногах. Каждый поход в туалет требовал напряжения всех ее сил, холодный пот ручьем стекал у нее по спине. Вдобавок ко всем бедам у нее начался сильный понос. Видимо, от голода у нее не прекращались сильные желудочные колики.

Где же Рубен? Почему он не приносил ей еды?

В ее воспаленном мозгу возникали страшные картины. Рубен без сознания в кювете. Рубен в коме. Или мертвый. Она скорчилась на кровати. Боялась, что снова уснет и ей приснятся кошмары.

Она пришла к страшному выводу. Не мысль о том, что с Рубеном могло что-то случиться, заставила ее содрогнуться, а осознание того, что без него она обречена в этом подвале.

После второго интервью Рубен сложил свои вещи в дорожную сумку и оставил Юдит короткое письмо, которое она найдет на следующее утро. С каждой минутой его охватывало все большее беспокойство. Лишь одна мысль не давала ему покоя: как там Ильке?

Как он мог так поступить с ней? Оставил ее без еды. Уехал, не сказав ей ни слова. Так скверно никто не обращается даже со своей собакой. Он почувствовал отвращение к самому себе.

Но прежде чем уехать, надо было забрать из студии иллюстрации для книги. Он обещал передать их в издательство, которое собиралось выпустить эту книгу в ближайшее время, а он намеревался еще немного поработать над ними.

Когда он шел через сад, ему показалось, что у живой изгороди мелькнула какая-то тень. Он остановился, прищурился и всмотрелся в темноту. Никого. Он покачал головой. Что происходит с ним? Ему уже начинает мерещиться черт-те что.

У меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Он чуть было не обнаружил меня. Я едва успела пригнуться. А что теперь? Что я должна была делать? Тайно проникнуть в его дом? Обыскать все комнаты? В надежде… на что? Найти здесь Ильке? Не было ли это слишком просто? А что, если я все это время шла по ложному следу?

«Серый „мерседес“. Класса люкс. Тонированные стекла. Колпаки – с ума сойти».

Нет. Так много совпадений не бывает случайным.

Я могла заговорить с Рубеном Хельмбахом, выдав себя за его поклонницу. Могла вести себя назойливо. Не позволить ему быстро отделаться от меня. Но что это даст? В лучшем случае он предложит мне стакан апельсинового сока и потом вежливо выпроводит, в худшем случае вызовет полицию, чтобы она выдворила меня из его дома.

Дрожа от холода, я прижималась к углу соседнего дома, прячась за живой изгородью из туи, и страстно желала, чтобы хозяев не было дома. Шансы у меня были неплохие, так как нигде в доме не горел свет. Если же они, вопреки всем ожиданиям, все-таки были дома, то я надеялась, что у них нет собаки.

В то время как пыталась прийти к какому-либо конкретному решению, я услышала какой-то шорох. Я выглянула из-за изгороди и испугалась. Рубен Хельмбах находился в каких-нибудь пяти метрах от меня и смотрел прямо в мою сторону. Но возможно, это мне только показалось. Под мышкой он держал большую папку, в которой при каждом шаге что-то тихо позвякивало.

Чтобы попасть к себе в дом, он должен был пройти почти рядом со мной. Боже праведный! Почему я отважилась так близко подойти к его дому? Я стала осторожно отступать назад.

Под моей левой ногой хрустнула сухая ветка.

Я замерла. Затаила дыхание. И закрыла глаза. Как раньше в детстве, во время игры в прятки, когда боялась, что меня вот-вот найдут.

– Что за…

Он грубо схватил меня за плечо. Я открыла глаза и увидела прямо перед собой его лицо.

Майк сидел в поезде и ехал назад домой в Брёль. Он был разочарован и рассержен. Хартмут Шацер о чем только не говорил, травил анекдоты, занимался болтовней и так важничал, словно на него были направлены объективы десятка телекамер. Но он не выболтал абсолютно ничего существенного.

В оконном стекле Майк увидел свое отражение, а позади него пейзаж, который так быстро возникал из темноты и снова исчезал, что он не успевал рассмотреть детали. И вдруг его охватила такая печаль и он так сильно затосковал по Ильке, что у него даже перехватило дыхание.

Он громко высморкался. Потом решительно поднял голову, решив противостоять печали лицом к лицу. Пока сохраняется хоть искорка надежды, он не позволит сложившимся обстоятельствам лишить себя мужества и не опустит руки.

Ильке сидела съежившись на кровати. Она страшно боялась уснуть навсегда. Где-то глубоко в мозгу у нее мелькнула мысль, что этот страх был совершенно абсурдным, однако она тут же уступила место новой волне страха.