поступить с виновным. Большею частию таких виновных высылали в другие имения, а иногда, смотря по вине, отдавали в солдаты.

Из воспоминаний бывшего крепостного [1]

В госпиталь мы вернулись уже на рассвете.

Лето ещё.

Ночи короткие. И в целом-то как-то ночь пролетела, а я и не заметил. Спать охота. Вот реально охота и настолько, что все мысли не о том, как отыскать этих самых философов, а как бы до кровати добраться и рухнуть мордой вниз, можно и не раздеваясь.

Но только пожрать ещё.

Такое вот чудесное состояние, когда не знаешь, чего именно хочется больше.

Демидов, кажется, тоже раздумывал над чем-то схожим, один Михаил Иванович выглядел нехарактерно бодро и, не побоюсь того, жизнерадостно. Последнее особо отвратно, поскольку жизнерадостность прорывалась в нём всплесками света, пусть и терпимого, но всяко неприятного. От света этого Ворон вздрагивал и прикрывал глаза.

И морщился.

И шёл за дознавателем, что телок на верёвочке.

Ни слова, кстати, не сказал, когда мы появились. Да и сейчас вон, молчит.

— Мы, — сказал Михаил Иванович, когда впереди показалась больничная ограда. — В одно место прогуляемся.

— Куда?

Гулять мне в кои-то веки не хотелось. И от одной мысли, что придётся куда-то ещё идти, становилось тошно.

— Есть здесь неподалёку храм, хорошее, светлое место. Там и помолимся во спасение души. А вы вон, идите. Чай, Татьяна Ивановна в беспокойстве пребывает. Нехорошо.

Точно издевается.

В беспокойстве.

Прибьёт, а потом выскажет всё, что обо мне, бестолковом, думает.

— Идите, идите, — иным тоном повторил Михаил Иванович. — Тут уж не ваша забота. Видите, плохо человеку.

Ворон и вправду был бледен, а из носа кровь текла, причём давно уже. Он этот нос и заткнул рукавом, да так и брёл. Тут же, у ограды, покачнулся и был подхвачен Михаилом Ивановичем.

— А станет лучше?

— Если будет на то…

Воля Божья. Ну-ну.

— После расскажу, — Михаил Иванович не стал отмахиваться. — Чего смогу. Хочу показать его одному человеку, который, возможно, сумеет помочь.

Киваю.

Ну, раз так…

— Да и беседу продолжим более обстоятельно.

И уже не с Михаилом Ивановичем, надо полагать.

— В школе-то чего говорить?

— В школе… — тут уже он задумался, явно понимая, что школу из поля зрения выпустил. — А пока, пожалуй, и ничего. Воскресенье ныне? Вот к концу дня и станет ясно, что да как…

Понятно.

И не понятно.

Не только мне.

— Сав, а куда он его потащил? — поинтересовался Демидов, глядя вслед Ворону, который и вправду не столько шёл, сколько висел, поддерживаемый рукой инквизитора.

— Без понятия. Но я туда точно не хочу. Думаю, он сталкивался с чем-то подобным. Или не он. Я ж не всеведущий.

— Ну да…

— Серьёзно. Синод — организация большая, и с тварями они не одно столетие воюют. Я из их только вот с Михаилом Ивановичем и знаком. И то… у него свои сложности имелись. Или ещё имеются? В общем, сложно всё и не понятно.

— Отец говорит, что Синод давно уже позабыл, кому служит, что не небесной, но земной власти желает.

— Может, и так. Политика — ещё то дерьмо, — говорить про политику не хотелось. Утро принесло туман, такой вот зыбкий и лёгкий, прикрывший город вуалью. И в этом тумане звуки распространялись далеко, при том дробясь и искажаясь. Он размывал и очертания зданий, наполнял улицу, стирая следы пребывания людей. Он проглотил и Михаила Ивановича с Вороном.

— Это точно, — Демидов подавил зевок. — Я бы сожрал чего…

— Я бы тоже.

Только стоим.

Пялимся в белизну. И не идём.

— Сав… а что с ним будет?

— Тоже не знаю, — пришлось сознаваться и в этом. — Тут уж не нам решать, Яр. Он вроде и понимать чего-то начал, но… сложно всё. С одной стороны, натворил изрядно. И крови на его руках. И… с другой — он нужен. Очень нужен. И не потому, что сдаст всех, кого знает.

И это тоже, конечно.

— А чтобы через него дальше дотянуться. Он уже и не нижнее звено, но и не тот, кто наверху. Ладно, пошли. А то Танька и вправду…

Птаха вынырнула из тумана и, хлопнув крыльями прямо перед лицом, сказала:

— У-ух!

А главное, нотки в её голосе чисто сестрицыны. Мол, где вы столько времени шлялись? И вообще, совесть иметь надо! Приличные юноши такого себе не позволяют.

— Между прочим, — Татьяна говорила шёпотом, не желая разрушать хрупкую тишину, в которую погрузился госпиталь. — Я волновалась! Переживала. Сперва этот ваш учитель… потом вы исчезли.

Она встретила нас на улице.

И одна.

Куталась в тонкий кружевной платок, белый, будто из тумана сотканный, и сама казалась частью этого тумана. Впрочем, пахло от неё живым — чем-то нежно-цветочным, а ещё кофе, больницей и булочками. Их нам и выдали.

Проводили в какой-то флигелек с чёрного хода, усадили в махонькой комнатушке, где только и влезло, что стол неустойчивый, пара табуретов да узкая тахта.

— А где все? — шёпотом поинтересовался я.

— Спят ещё.

— Что у вас тут? Как? Спокойно?

— Более менее, — меня одарили строгим взглядом и после чего подобрели. — Юре стало легче.

— Это хорошо.

— Да… правда, дар ещё немного нестабилен…

— Немного?

— Трясло, — Татьяна улыбнулась, глянув на Яра, который застыл, прислушиваясь к разговору. — Но в целом обошлось без разрушений. Николай уверен, что в ближайшие пару недель дар окончательно стабилизируется. Но пока просит, чтобы кто-то из рода