двух лошадей в одну телегу, конечно, было не идеальным решением, но в нашей ситуации другого выхода не было. Звезда спокойно приняла постромки, а вот вторая лошадь нервничала и лягалась. Герману пришлось долго и терпеливо ее успокаивать, прежде чем она позволила закрепить упряжь.

Наконец, после долгих усилий, лошади были запряжены, мешки с гречкой загружены. Герман уселся на облучок, а я села рядом с ним. Он натянул вожжи, и лошади, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, двинулись с места. Телега скрипела и дрожала, но ехала. Мы медленно покидали разрушенную ферму.

Глава 30

Солнце, словно раскаленный уголь, медленно тонуло за горизонтом, раскрашивая небо в яростные багряные и оранжевые полосы. Этот пылающий закат, который в обычных обстоятельствах восхитил бы меня, сейчас казался лишь еще одним издевательством над моим измученным телом. Каждый отблеск, казалось, прожигал уставшие глаза.

Я чувствовала себя так, словно меня выжали до последней капли. Сутки без сна, постоянное напряжение, погоня, дикая схватка с Дэном… Все это давило на меня неподъемным грузом.

Тело ныло от каждого движения. Мышцы, особенно в плечах и спине, горели от напряжения, накопленного за долгую поездку на неудобной телеге. Каждая кочка отзывалась острой болью, словно раскаленный гвоздь вонзался в кости. Я с трудом сдерживала стоны, стараясь не показывать Герману, как мне тяжело.

Мир казался размытым и нереальным, словно увиденным сквозь мутное стекло. Звуки доносились приглушенно. Хотелось просто упасть на землю и уснуть, забыв обо всем на свете. Но я знала, что не могу себе этого позволить. На моих плечах лежала ответственность. И эта мысль не позволяла расслабиться и поддаться изнеможению. Я заставила себя выпрямиться, глубоко втянуть воздух. Я должна быть сильной. Еще немного. Еще чуть-чуть. Ради всех выживших. Ради себя.

Но сейчас, глядя на приближающуюся церковь, я понимала, что нахожусь на пределе своих возможностей. Мне нужен отдых. Мне нужен сон. Мне просто нужно, чтобы это все закончилось. И я надеялась, что внутри церкви меня ждет хоть немного покоя.

Я взглянула на Германа. Он сидел рядом, сгорбившись, и казался лишь тенью того уверенного и решительного человека, каким я знала его еще совсем недавно. Его обычно живые, серые глаза потускнели, а вокруг них залегли темные круги. На щеках пролегла сеть морщин, будто время в одночасье набросило на него свою тяжелую руку. Его руки, крепко сжимавшие вожжи, казались одеревеневшими от напряжения. Даже его дыхание было тяжелым и прерывистым.

Мы увидели Вету. Она нервно расхаживала возле входа, вглядываясь вдаль. Увидев нас, она бросилась навстречу.

— Слава богу, вы вернулись, — прошептала Вета, подбежав к телеге и помогая мне слезть. Ее руки дрожали, но в глазах горел огонек надежды. — Я так волновалась. Думала, с вами что-то случилось.

Утомленные до предела, мы с Германом рухнули на пол церкви, не обращая внимания на окружающих людей. Куча старого тряпья, собранного Ветой, казалась сейчас мягче королевской кровати. Я прижалась к Герману, ища хоть немного тепла в его уставшем теле. Он обнял меня в ответ, крепко, как будто боялся, что я исчезну, если он ослабит хватку. Будто прочитав мои мысли, он прошептал:

— Надеюсь, в этот раз ты не сбежишь от меня.

— Сбежать? Герман, да я даже до двери доползти не смогу. Разве что меня кто-нибудь на тележке вывезет.

— Тогда я спокоен, — пробормотал он, сильнее прижимаясь ко мне. — Обещаю, не позволю никому тебя увезти. Ни на тележке, ни пешком.

— Я никуда не собираюсь, Герман, — прошептала я, засыпая. — Мы выберемся из этого. Вместе.

А потом меня поглотила тьма, и на какое-то время я смогла забыть о размытом и нереальном мире, о приглушенных звуках, об ответственности и изнеможении. Только тепло Германа и смутная надежда на лучшее оставались со мной в этом кратком забытьи.

Я проснулась на рассвете. Холодный, серый свет проникал сквозь узкие окна церкви, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Тело все еще ныло, но после нескольких часов сна боль стала терпимее. Герман все еще обнимал меня, его дыхание было ровным и спокойным. Я осторожно высвободилась из его объятий, стараясь не разбудить.

В церкви царила полумгла. Никого не было, кроме Веты, сидящей на скамье возле одного из окон. Ее лицо было измученным, но взгляд оставался твердым и решительным. Увидев меня, она слабо улыбнулась.

Я поднялась на ноги, ощущая голод и жажду, и подошла к ней.

— Как ты? — спросила я.

— Так, будто весь мир рухнул, — ответила Вета, и ее голос дрогнул.

Я присела рядом с ней, чувствуя, как усталость снова наваливается на меня.

— Понимаю, — прошептала я. — Потеря Логова… это больно. Я вижу, как тебе тяжело.

Вета глубоко вздохнула, стараясь взять себя в руки.

— Я… я думала, что пережила худшее, — призналась она. — Когда все началось, когда моя семья… Но Логово… мы строили его вместе. Каждый камень, каждая доска, каждая щепка — все было пропитано надеждой. Там мы пытались создать новый дом, новую жизнь. А теперь… теперь и этого нет.

Ее глаза наполнились слезами, и она отвернулась к окну.

— Я знаю, что не должна так себя вести, — продолжила она, сглатывая комок в горле. — Я должна быть сильной, ради остальных. Но… я больше не могу. Не могу, Варя!

Я обняла Вету за плечи, ощущая, как она дрожит.

— Не нужно быть всегда сильной, — сказала я. — Это нормально — чувствовать боль, особенно после всего, что мы пережили Потерять дом, друзей, близких… Это тяжело. Очень тяжело. Не вини себя за то, что тебе. больно.

Вета вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— А еще… когда я увидела Сэма, собаку Паши, — прошептала она. — Он остался возле его тела… не подпускал никого. Просто лежал там, скулил и лизал ему руку. Это… это сломило меня окончательно. Мне захотелось лечь рядом с Логовом, как Сэм, и просто… перестать чувствовать.

Я крепче сжала ее плечи.

— Я понимаю, Вета. Это ужасно. Несправедливо. Все, что происходит — это несправедливо. Но мы не можем сдаваться. Мы должны быть сильными, не только ради остальных, но и ради себя.

Я замолчала на мгновение, подбирая слова.

— Знаешь, — продолжила я, — когда я думаю о том, что нас ждет впереди, я тоже чувствую страх и отчаяние. Но потом я вспоминаю, ради чего мы сражаемся. Ради тех, кто погиб, ради тех, кто выжил, ради будущего. И это дает мне силы. — Я посмотрела Вете в глаза. — Твоя боль — это нормально. Позволь себе ее почувствовать, выплачь ее, но не позволяй ей поглотить