мокрая девица в облепившей рубахе тащит рыбину размером с половину себя и разговаривает с ней вслух.

— Не брыкайся, — приговаривала я. — Всё равно уже. Давай, давай, не позорься перед соседями. Хотя соседей нет, это плюс.

Дотащила. Бросила на траву у порога. Отдышалась. Поясницу ломило, руки дрожали. Рыбина на траве затихла.

— Так, — сказала я. — Теперь надо это всё разделать. Нож есть. Доска есть. Умею ли я разделывать рыбу? В теории — да. В той жизни у меня руки были — ого-го. Сильные, умелые, с железной хваткой. Я ими не только рыбу — я трубы гнула. В переносном смысле, но близко к тексту. А это тело...

Я взяла нож и попробовала счистить чешую. Нож вывернулся в пальцах, соскользнул. Чешуя брызнула в стороны, но не счистилась, а размазалась. Я попробовала снова. Рука уставала быстро — запястье слабое, пальцы тонкие, хватка как у котёнка.

— Тонкое, звонкое, — пробормотала я. — Как колокольчик. Только колокольчики рыбу не разделывают.

Практика оказалась делом грязным, шумным и долгим. Пахло рыбой, озерной водой и чем-то сладковатым. Я возилась почти час. Дважды чуть не порезалась. Один раз всё-таки порезалась — нож соскользнул, оставил царапину на большом пальце. Кровь пошла. Я зализала её и выругалась сквозь зубы. В прошлой жизни я бы эту рыбину за пятнадцать минут разделала. А тут — целая эпопея. Это тело надо было учить всему заново. В голове — опыт, в руках — пустота. Но ничего. Научим. Не впервой.

Через час рыбина была разделана. Голова — огромная, с удивлёнными глазами — отправилась в котелок. Хвост и плавники — туда же, на уху. Филе я нарезала крупными кусками, натёрла солью. Часть оставила на ужин, часть завернула в чистую тряпицу и отнесла в погреб — холодную яму за домом, выложенную камнем. Потроха и чешую закопала в огороде, под яблоней. Удобрение.

Потом пошла в огород. Картошка была — молоденькая, мелкая, но уже съедобная. Я накопала с десяток клубней, стараясь не повредить корни остальных кустов. Вымыла в колодце, почистила — кожура сходила легко, тонкая, розоватая. Бросила картошку в котелок к голове и хвосту. Добавила луковицу из бабкиных запасов — маленькую, сморщенную, но ядрёную. Пучок зелени с грядки — укроп, или что-то похожее на укроп. Соли не пожалела.

Котелок закипел. Я подбросила дров, поправила заслонку и села на пороге ждать.

Запах поплыл над двором — густой, наваристый, рыбный. С луковой сладостью, с укропной свежестью. У меня закружилась голова от голода. Я сидела на пороге, обхватив колени руками, и вдыхала этот запах. Желудок сводило. Я не ела толком уже три дня, а может, и больше.

— Вот это я понимаю, — сказала я. — Уха из форели-переростка с молодой картошечкой. Ресторан «Озёрный Угол». Мишленовская звезда, честное слово. Отдельный приз — за самостоятельную доставку ингредиента.

Когда уха была готова, я сняла котелок с огня, налила в миску и села за стол. Первая ложка обожгла язык. Я зашипела, подула, попробовала снова. Вкус был — не передать. Наваристо, сытно, душисто. Картошка таяла во рту. Рыба разварилась, мясо легко отходило от костей.

Я съела две полные миски. Потом ещё половинку. Потом поняла, что объелась, и откинулась на спинку стула.

— Жить можно, — констатировала я. — С такой рыбой — жить можно.

Остатки ухи я убрала в погреб. Посуду вымыла у колодца. Потом села на пороге, глядя на озеро. Солнце уже перевалило за полдень. Вода стала золотой.

Потом я пошла в дом и взялась за книгу.

Травник бабки Лукерьи оказался толковым. Я села за стол, зажгла свечу — в доме было темновато, — и начала читать. Рецепты были записаны аккуратным, убористым почерком. Настойка от кашля. Мазь от ожогов — воск, масло, травы. Отвар для полоскания горла. Как отличить ядовитую ягоду от съедобной — с рисунками, очень подробно. Как очистить воду, если нет колодца — углём и песком, слоями. Как найти родник по траве — оказывается, есть такие травы, которые растут только там, где близко вода.

Я читала и думала о том, что бабка Лукерья была бы хорошим инженером. Системный подход, внимание к деталям, всё записано, всё проверено. Никакой мистики. Чистая практика. Жаль, что мы не встретились. Кажется, мы бы поладили. Хотя — кто знает. Может, и встретились. Может, она сейчас смотрит на меня откуда-то и качает головой. «Внучка, ты чего творишь?»

Я отложила травник и потянулась. Поясница затекла. Я встала, размялась и решила осмотреть бабкину комнату. Всё равно делать было нечего, а свет ещё был.

Комната была небольшая, с окном на огород. Кровать застелена покрывалом — тёмно-красным, с вышивкой. На подушке — наволочка с кружевом. У стены — шкаф. Высокий, тёмного дерева, с резными дверцами. Я открыла его.

Внутри пахло сушёными травами, старостью и чем-то ещё — может, духами. На полках лежали стопки ткани, мотки ниток, коробочки с пуговицами. Платки — шерстяные, ситцевые, один даже шёлковый, вылинявший. Передники. Нитки бус. Старые башмаки. Всё было аккуратно сложено, переложено сушёной лавандой от моли.

На верхней полке стояла шкатулка. Я сняла её, поставила на стол и открыла.

Внутри лежали документы.

Бумага была плотная, желтоватая, но не ветхая. Я разложила листы на столе. Руки дрожали. Я села и начала читать.

Купчая на дом. Плотный лист, сложенный вдвое, с гербовой печатью в углу. Дом стоял на земле, принадлежавшей бабке Лукерье. Всё правильно, всё по закону. Бабка позаботилась о том, чтобы у внучки была крыша над головой.

Завещание бабушки. Написанное от руки, на тонкой бумаге, но тоже заверенное печатью. «Всё имущество, включая дом, огород, колодец и всё содержимое дома, переходит моей внучке Алевтине, дочери Марины и Орена». Подпись — Лукерья. Дата — прошлый месяц. Свежее.

Завещание родителей. Самый ветхий лист, сложенный в несколько раз. Я развернула его осторожно, боясь порвать. Марина-водница и Орен-землевик, безземельные баронеты, оставляют всё своё имущество и титульное достоинство дочери Алевтине. Безземельные баронеты. Титульное достоинство. Вот откуда баронство. Не графы, не князья — баронеты. Самый младший дворянский титул.

Я хмыкнула. Баронесса. Надо же. Я, Алевтина Ковалёва, всю жизнь прожившая в стране, где дворян расстреливали, а титулы отменили, — и вдруг сама оказалась дворянкой. Смех, да и только. Партия бы не одобрила.

— Баронесса, значит, — пробормотала я. — Алевтина, баронесса без поместья. Звучит как анекдот. Баронесса с ведром в углу и ухой на плите.