Красивая. Безумно красивая. Такая, что дыхание перехватывает. Такая, на каких оглядываются на улице все — и мужчины, и женщины, и даже старухи. Такая, ради которых пишут стихи, стреляются на дуэлях и совершают прочие глупости.

Я смотрела на это лицо — на свои зелёные глаза, на свои светлые волосы, на этот тонкий изгиб бровей, — и не могла отвести взгляд.

— Ничего себе, — прошептала я. — Это что ж такое... Это кто ж так постарался?

Я провела пальцем по воде. Отражение рассыпалось кругами, потом собралось снова. Лицо никуда не делось. Оно было моё.

— С такой внешностью, — сказала я задумчиво, — только в кино сниматься. Или замуж за принца. Но я — инженер-гидротехник. У меня специальность — насосные станции и очистные сооружения. Что мне с этим лицом делать? На собраниях трудового коллектива оно мне как-то без надобности.

Я выпрямилась, выпила воду. Холодная. Вкусная. Жизнь продолжается. Только теперь она, кажется, будет проходить в другом жанре. Не производственный роман, а что-то с обложки — с драконами и поцелуями на фоне заката.

— Ладно, — сказала я. — Красота — это не профессия. Но, может, скидку на базаре сделают.

Я усмехнулась, покачала головой и пошла обратно в дом.

Там я села на кровать и задумалась. И тут до меня дошло окончательно. Не в больнице я. Не в бреду. Всё это — правда. И тело это теперь моё. И дом — мой. И озеро — моё. И колодец.

— Ну, здравствуй, новая жизнь, — сказала я вслух. — Ты, я смотрю, та ещё шутница.

Я посидела ещё немного, глядя на свечу. Потом закрыла дверь и стала ждать рассвета.

Глава 2.

Рассвет я встретила на пороге.

Небо над озером медленно наливалось светом — сперва серым, потом розоватым, потом золотым. Звёзды гасли одна за другой, как будто кто-то собирал рассыпанные драгоценности обратно в шкатулку. Я сидела, закутавшись в плащ, и смотрела, как туман над водой редеет, открывая противоположный берег. Там темнели какие-то строения — не то мельница, не то кузница, не разобрать. Над крышами поднимался дымок.

Значит, люди есть. Уже легче.

Я продрогла и вернулась в дом. В животе было пусто, хотелось есть и пить. Я оглядела печь — большую, сложенную из камня, с чугунной заслонкой. Устье открыто, внутри — зола, остатки углей. На приступке лежали кремень, огниво и трут.

— Ну-с, — сказала я. — Технологии.

В прошлой жизни я, конечно, разжигала печь. Но то было другое тело, другие руки. И спички были. А тут — каменный век в прямом смысле.

Я взяла кремень, огниво. Чиркнула. Ничего. Чиркнула ещё. Искра вылетела, но трут не занялся. Я выругалась сквозь зубы и попробовала снова. На пятый раз трут задымился, я подула, и на кончике пальцев заплясал крошечный огонёк. Я сунула его в печь, под заранее заготовленную щепу, и держала, пока пламя не лизнуло дерево. Щепа занялась. Я подложила веточки потолще, потом полешко. Печка загудела.

— Умница, — сказала я себе. — Не всё потеряно. Руки помнят. Хоть и чужие.

Я поставила котелок с водой, бросила горсть крупы. Пока каша варилась, сходила к колодцу за водой. Спустилась по тропинке, поёживаясь от утренней прохлады, и вдруг заметила у самого сруба кустик — примятый, но живой. Мята.

— Ура, — сказала я вслух. — Цивилизация.

Я сорвала несколько листиков, растёрла в пальцах. Запах — свежий, холодный, родной. Дома у меня такая же росла у крыльца. Надо же — и здесь мята. Значит, чай будет.

Вернулась в дом, заварила мяту в глиняной кружке. Отрезала ломоть хлеба из найденного в шкафу каравая. Хлеб был чёрствый, но есть можно. Каша вышла жидковата — с непривычки не рассчитала пропорции, но тоже сойдёт. Не на банкете.

Только я доела, как в дверь постучали.

Я замерла. Ложка повисла в воздухе. Стук повторился — негромкий, но настойчивый. И голос — старческий, скрипучий:

— Эй, Алевтина! Отворяй! Это Игнат!

Я выдохнула. Алевтина. Значит, здесь меня зовут так же. Уже подарок. Не пришлось переучиваться.

Я открыла дверь.

На пороге стоял старик. Невысокий, кряжистый, с седой бородой и кустистыми бровями, из-под которых смотрели живые, цепкие глаза. Одет в грубую шерстяную куртку, на ногах — деревянные башмаки, в руках — корзина. От него пахло дымом, рыбой и чем-то ещё.

— Живая! — сказал он вместо приветствия и шагнул через порог. — Я уж думал, всё. Как Лукерью-то, бабку твою, схоронили, так ливень и пошёл. Три дня заряжал — дорогу размыло, не пройти. А вчера стихло, я с утра пораньше собрался — дай, думаю, проверю. Мало ли что.

Он поставил корзину на стол и обернулся ко мне. Смерил взглядом — с головы до ног и обратно.

— Бледная какая. Исхудала. Понятное дело — горе такое. Ты как вообще? Держишься?

Я молчала, лихорадочно соображая. Бабка Лукерья. Умерла. Похороны были. Три дня дождя. Всё сходится. Кроме одного: я ничего не помню.

— Спасибо, — сказала я осторожно. — Держусь.

Голос всё ещё звучал по-чужому, но я уже привыкала. Игнат ничего не заметил. Он уже хлопотал у стола, выкладывая припасы: яйца, завёрнутые в тряпицу, кусок сала, маленький горшочек масла, сыр в холстине, половину каравая хлеба.

— Вот, принёс тебе. От меня. И от Лукерьи бы она тебе и не такое принесла, да вот... — он замолчал, подбирая слова. — Хорошая была женщина. Крепкая. Травница каких поискать. Меня, помню, от радикулита вылечила за три дня. И денег не взяла. Сказала — сочтёмся. А теперь вот...

Он махнул рукой и сел на стул.

— Похороны-то я помог устроить, ты не думай. Гроб сделал, могилу выкопали. Всё честь по чести. Ты только не помнишь, наверное, — ты сама не своя была. Шла за гробом и молчала. Я ещё подумал: крепкая девочка. А теперь смотрю — бледная, еле на ногах стоишь. Ты ешь давай. Я тут всего принёс. Яйца от моих несушек, сало, сыр. Хлеб вот — сам пёк, не обессудь. Масло — от соседки, за лечение Лукерье носила. Ты не думай, тут многие помнят. Кто молоком платил, кто мясом, кто яйцами. Так что не пропадёшь.

Я слушала и кивала. Значит, бабка Лукерья была травницей. Лечила людей. Люди платили продуктами. Это хорошо. Это значит, что какое-то