— Чаю и к нему заедок, — командую я половому, усаживаясь за не сильно-то чистый стол.

Место, прямо скажем, не из приличных. Интересно, сколько бы ему Летучая поставила? Впрочем, и так видно: по утрам народу мало, а вечерами, должно быть, шум, гам и пьянство. Но веселье нам сейчас ни к чему. Я слушаю товарищей и между делом разглядываю небольшую картину.

Британику, за которую просят полторы сотни серебром, брать не хочется, а вот картина… картина мне знакома.

— Это Воробьёв, что ли? — наугад спрашиваю я.

— Он!

А ведь видел я эту небольшую, полуметровую картину — в галерее, в Питере. В своём будущем, разумеется.

— А это что, тоже он? — разглядываю вторую, на картоне.

— Он. «Иерусалим ночью» называется. Обе по семьдесят отдам.

— Хорошо, — киваю я. — Беру. Но только нашу Неву. Зачем мне Иерусалим? Да и не холст это, а картон — дешевле ему быть положено.

— А Британику? — заглядывает мне в глаза Козлов. В принципе, и её я могу купить, деньги в кармане есть — те, что с выкупа за бывшего старосту остались. Ещё не тратил. Да и так малёхо было. А скоро овёс мой продастся. Цену только собью — есть Сашке что продать, помимо Британики.

— Дома есть полное собрание, — вру я.

— Так это шестое издание! — оживляется он. — А у тебя какое?

— Третье, — так же уверенно продолжаю я.

— Не сильно и старое, конечно… но тридцать лет прошло! У тебя восемнадцать томов или ты два потом докупал, уже в этом веке?

— Э-э-э… родители покупали, — пожимаю плечами. — Я их не считал.

Он вздыхает и сдаётся:

— Ладно… скину тебе пять рублей.

— Тебе в скупке сколько давали? — насмешливо спрашиваю я. — Рублей семьдесят хоть предлагали?

— Восемьдесят, — покраснел Козлов. — Но сам понимаешь… это сразу. А если выставлять на продажу — хоть три сотни ставь: продадут, уверен. Только ждать недели две не могу. Да и три года назад за неё в Эдинбурге тридцать два фунта отдали…

Короче, новьё в Англии стоит на наши деньги рублей двести серебром. А тут, выходит, и впрямь скидку даёт неплохую: если привезти сюда — будет на сотню, а то и на две дороже. И ерунда, что слегка б/у. Хотя этот Козлов мог её зачитать до дыр.

— Сам почём брал? — уловив нестыковку в доводах Козлова, спрашиваю я. Во мне вдруг проснулся пусть и бывший, но всё-таки опытный коммерсант.

Вопрос пришёлся в точку — мой визави заметно вздрогнул.

— В карты он выиграл. За сто сорок ставили. Два года назад, — сдал кореша Гриша, заметно приободрившись от мысли, что в ближайшее время вешаться ему не придётся.

— Ты что, ещё и заработать на мне хочешь? — возмутился я.

— Мне сто пятьдесят надо, — упрямо твердит Козлов.

— И десятки своей даже нет? Ой, не верю.

— Нет, — отвечает за приятеля Благословский. — Под ноль мы вчера проигрались. Ещё и перстень Сашка сдал за десятку, и запонки за двадцать. А ведь за семьдесят они браны были!

— Иди ты! Так можно же выкупить! — предлагаю я.

— Я и хотел, — разводит руками Сашка. — Думал — отыграю в другом месте, а там, вишь… в долг поиграть дали, а выиграть — нет, — честно признаётся он.

— Тогда такое предложение: перстень я для себя выкупаю, и запонки тоже, и долг твой возвращаю… За Британику. И по три рубля на пожрать каждому — на первое время.

— Благодетель ты наш! — друзья, а вид у них сейчас дружеский, кинулись ко мне с объятиями, чуть не уронив со стола самовар.

Ну, хоть руки не целуют.

Я, конечно, не альтруист, и Британика эта, хоть мне и не нужна, но могу выставить её на продажу и отбить расходы. Ну и перстень с запонками я видел — стоят они своих денег. А уж за тридцать рублей серебром даже выгодно. Коммерс во мне не умрёт, по-видимому, никогда.

Но сначала ловим извозчика: надо отвезти книгу и картину ко мне… И ещё дело имеется. Нужно взять с собой одного бравого парня — на случай, если при расчёте с игровыми нас вдруг вздумают нахлобучить. Я, правда, о таких случаях здесь не слыхал, но вполне допускаю… И взять хочу не Тимоху, как можно было бы ожидать, а Геннадия Марьина. Выпрошу его на пару часиков у майора. Патруль — поручик, майор и двое солдат — всё там же, на перекрёстке Никольской.

— Неожиданно, — произнес майор, вытирая лоб платком с золотым шитьём. Поди, подарок жены или дочки. — Карточный долг, вестимо, дело святое… И Геннадий, знаю, вам помочь будет рад. А вот что за ухари тут играют, — добавил он с живым интересом, — мне и самому взглянуть охота. Вы погодите: через полчаса наша смена закончится, так мы все вчетвером с вами и сходим.

— Благодарствуем! Уж в долгу не останемся, — сметливый Козлов мгновенно понял мою задумку и одобрил её безоговорочно.

— С автора «Бородино» денег не возьмём! — майор даже слегка поклонился в мою сторону. — Почту за честь помочь!

А Марьин и тем более двое солдат с типичными рязанскими физиономиями, если и имели своё мнение, то высказывать его не посмели. Тут и в зубы за такое прилететь может.

Я, впрочем, подмигнул служивым: мол, всё будет путём — отблагодарю. И решимость помочь молодому поэту тут же проступила на их лицах, когда мы уже тряслись в моей карете куда-то на самую окраину Москвы.

Уместились с трудом. Нет, шесть человек в карете — нормально. Хорошую карету мой батюшка купил, даже продавать жаль. А я уже решился.

Но вот один солдат всё-таки не влез — потому как без своего талисмана, Тимохи, ехать я не пожелал. Попортят ещё мне Мальчика. А он и без того нервный. Это я про коня.

Впрочем, местечко для солдата нашлось рядом с кучером: в тесноте, да не в обиде. Ара, конечно, мог и возмутиться, да кто станет думать о крепостных? Пусть ещё спасибо скажет, что я его не порю, как иных.

Едем недолго по меркам будущей Москвы, где в пробках будут стоять часами. Помню, бывало приспичит тебе… а стоишь