А делаем, коли тебя на коронации ждут. Надеюсь, не солгал, — произнёс он, всё так же улыбаясь. — Михей, расписки и цацки сюда!

Прямо за моей спиной вдруг открылась неприметная дверка. Больших усилий стоило не дёрнуться, но шаг в сторону я всё-таки сделал.

Такой же бандитского вида мужик вынес столик и шкатулку и поставил прямо передо мной. Открыл.

Ага… Вижу козловские цацки и две расписки. Читаю. Да, всё так: Козлов, студент — сто восемьдесят (взято тридцать золотыми изделиями) и Богословский — семьдесят серебром.

— Слышь, а тут написано «Богословский», — поворачиваюсь я к Грише. — Может, и не твоя это расписка? Ты ж, вроде, Благословский. Выходит, никому и не должен?

И правда: кто писал, почерк имел корявый — да ещё и ошибся.

— Михей? — не поднимаясь из кресла, глухо протянул Парамон.

— Э… да… так роспись же его! — заторопился тот. — Парамон, ты ж меня знаешь!

Пока шла эта благородная беседа, сиречь разборка, игра в зале совсем стихла. Даже крупье вытянулся и замер, приняв стойку смирно.

— Ладно, давай с другим долгом… Посчитай, — достаю я из кармана деньги — те самые, за которые выкупился Иван-староста. — Всё верно?

— Если по три с полтиной, то верно… Принять? — поникший Михей повернул к хозяину такое же страстотерпецкое лицо, какое недавно было у моих приятелей. Чует — прилетит ему за ошибку.

— Пожалуй, так. Долг закрыт, — заметно подобрел Парамон.

Оно и понятно: деньги получать всегда приятно, особенно когда они, почитай, из воздуха — от азартных лопушков. Кто именно платит, неважно. Пусть хоть этот борзый молодой дворянин. Платит — значит, всё в порядке.

— Вот и славненько, — радуюсь я. — Половина дела сделана.

Сгребаю запонки и перстень к себе.

— За перстень и запонки, считай, тоже по три с полтиной серебром, — останавливает меня Парамон. — И сам понимаешь: уже не тридцать рубликов. Сто будет стоить их выкупить.

— Ничего они не стоят. В расписке долг студента Козлова — сто восемьдесят серебром. Я выдал шестьсот тридцать, рубль в рубль. Долг закрыт. Твой Михей, или как его там, спросил — ты ответил: «пожалуй». Значит, закрыт полностью. А стало быть, золотишко — моё.

— Ты что, скотина, всю сумму взял⁈ — взревел Парамон, мгновенно утратив благодушие. — Знаешь же, как у нас дела делается!

— Орать потом на своего слугу будешь, — спокойно перебил я. — Давай решим, что с этой распиской делать. В печь? Фамилия не та, роспись сомнительная… да кто докажет, что она его? В суд разве что идти. А там вам спины батогами распишут — сами знаете.

Тут я показательно вздохнул:

— Эх, Михей… Ни фамилию толком записать, ни посчитать как следует, ни деньги принять. И как тебя только терпят?

Михей, поняв, что с фамилией вышел косяк, совсем растерялся и позволил закрыть не часть долга, а весь. Вот только жаль мне его не было. Вопрос в другом — что теперь делать с этой бумагой?

Звать майора и Марьина с солдатами? План такой у меня имелся с самого начала: если начнётся заваруха — заходят, если нет — и слава богу. За труды я служивых всё равно покормлю. Майор, кстати, против этого не возражал. Геннадию же за силовое решение конфликта я обещал тридцать рублей, а если всё выйдет миром, то и десяти ассигнациями хватит. Да по рублику солдатам.

Вот только тридцатка — это не две с половиной сотни. Стоит ли упираться и давить дальше?

— Плати семьдесят. Раз уж успел выкупить второй долг, пусть так и будет, — быстро взял себя в руки Парамон.

И от этого я испугался его ещё больше. Такие выдержанные, умеющие загнать ярость внутрь и думать головой, по-настоящему опасны.

Но деньги… хотя стоп. Вот я идиот! Выходит, я сейчас стараюсь для Гриши. А мне это зачем? Ну ладно, простят ему долг — так он и денег у меня брать не станет… но и картину… картину, которую я видел в будущем в петербургском музее, тоже заберёт. Раз уж семьдесят ему теперь не нужны!

Чуть было не тупанул. Хорошо, вовремя сообразил: закрыть долг сейчас — для меня самое верное решение. А деньги, которые я мог бы вернуть в споре, всё равно были бы Гришины, не мои.

— Твоя взяла. Тем более, сам говоришь, по времени вышло лишь небольшое опоздание. Считай, — вытаскиваю из другого кармана заранее отсчитанную сумму. — Ну что, расходимся краями?

— Угу… забавно изъясняешься, мил человек, — прищурился Парамон. — С виду чудак, а твёрдость в голосе есть. И стреляешь, не раздумывая. Не резон мне с тобой задираться. Краями — так краями. Только сюда больше играть не приходи… кувшины жалко.

И уже теряя интерес к моей персоне, напоследок спросил:

— А что за игрушку в кармане носишь?

— Чёрт его знает… дерринджер какой-то. Барон Мишин подарил. Зван был как-то к нему…

— Мишин? — Парамон заметно изменился в лице. — Кто ж его не знает… Прощения просим, ежели что не так.

— Слыхал, стреляли вроде? Только будто и не за дверью вовсе, — шагнул майор навстречу, едва мы вышли в коридор. — Всё ли ладно прошло?

Не за дверью? Ясно, что мой пистолетик тих голосом, как невинная девица. Вот майору и почудилось, что где-то на улице пальнули. А может, и вовсе шампанское откупорили.

— Всё, — отвечаю. — С залогом заминка вышла: взяли за тридцать, а выкупить за сто норовили. Но разобрались…

— И мою фамилию, между прочим, неправильно написали, — буркнул Гриша. — Лёш, а чего мы им вообще деньги отдали?

— Я свои деньги отдал, — отрезал я. — Зачем мне с этим Парамоном ссориться? Морда у него лютая, да и хватит с меня. Как и хотели: деньги взяли, расписку в печь. И впредь туда не суйтесь. Не хочется мне с такими дел больше иметь.

— Гм… может, тогда спрыснем тут, в трактире? — подкрутил ус Марьин.

— Господин поручик, какой трактир? — укоризненно воскликнул я. — В ресторацию вас приглашаю! В «Яр». Слыхали о таком? А коли черепахи вам не по вкусу, то можно и в «Саратов».

— Это который «Саратов»? У Дубровина? — оживился Аристарх Петрович.

Гена говорил, что выпить он не дурак, а тут ещё и жены в Москве