нет — командировочный ведь. Да и майор, как выяснилось, ещё молод: тридцать пять лет вчера только стукнуло. Чем не повод бухать два дня подряд?

— Он самый. Бывал я там, — киваю.

— Ну… разве что без нижних чинов, — майор, вижу, согласен, но пить с солдатами не рвётся.

Поручик — белая кость, ещё куда ни шло. Мы, гражданские штафирки, — тоже ладно, да и дворяне к тому же. А я так и вовсе спонсор. Но солдаты… Это уже перебор.

Без слов даю по рублику серебром каждому служивому, и в «Саратов» нас Тимоха везёт уже без попутчика на козлах. Да и нам с майором вдвоём на заднем сиденье кареты куда как удобнее.

— Извольте, лучшее место! — учтиво рассыпается половой «Саратова», явно рассчитывая на мзду. — Вечером-с у нас цыганский хор петь будет, а пока вот гусельник людей веселит.

Веселит? У меня аж зубы сводит от его музыки. А он, собака, ещё и подвывает что-то неразборчивое и жалостливое.

Заказываем, делая упор на водочку. Для мальчишек — вино. Не шампанское, конечно: в Москве оно сейчас дорогое. Ну, и для закуски на столе тоже место находится.

Выпили. Сначала за «Бородино», потом за меня, потом за московское студенчество… А чего? Плачу-то я, вот и уважили.

— Нет, так дело не пойдёт! — решительно поднимаюсь я. — Убью скотину… что он инструмент мучает?

Иду в музыкальный угол, уже рассчитывая дать гусельнику в зубы… Ну, или полтину серебром — чтобы хоть часик отдохнул. И он, и мы.

Глава 6

Глава 6

— Эх, хорошо-о! — всхлипнул один из посетителей кабака и метко стрельнул монеткой в сторону гусляра. — Давай «Кубышкинскую» ещё раз, голубчик!

Дядя из благородных — лет под полста, а то и больше. Одет ладно, на пальцах — три перстня, и каждый, если приглядеться, будет подороже того козловского, что теперь красуется у меня на пальце.

Но морда испитая.

Слушать треньканье, а тем паче завывания артиста совсем нет желания. Но и тупой наезд не по мне. Хотя нас пятеро… можно было бы и «аргументировать».

Но нет. Не тот случай. Надо бы поизящнее.

Решение, как мне показалось, удачное, пришло в голову быстро.

— Не помешаю, сударь? Позвольте представиться — помещик Костромской губернии, Алексей Алексеевич.

— У вас там своя компания, так что… не позволю, — неприветливо процедил дядя и залпом осушил рюмку. — Ступай к своим.

— И что, весь стол ваш? — спрашиваю я, чувствуя, что начинаю заводиться. — А я, может, желаю сидеть тут.

От расписок и прочих приключений я ещё толком не отошёл — всего-то пару стопок пропустил.

— Да зачем я тебе со своими бедами? — вдруг смягчился он, но глаза остались мутные, тяжёлые. — Ты парень, вижу, молодой… девкам, небось, нравишься, подолы им задираешь… А то и к замужним похаживаешь?

Вот тут тон его изменился. Сначала жалоба, будто плакаться собрался, а потом — наезд. Чую, что не просто к словцу он про замужних упомянул. Не шутка это, а вполне конкретная претензия.

Ага… так у любителя «Кубышкинской» душевная драма. Рогат, что ли, дядя?

— Молод-то молод, да чинами не вышел. И беден. А барышни таких, как ты, выбирают. Нам же, молодым, страдать сердечной раной, да надеяться, что повезёт в любви, — немного театрально произнёс я.

— А ещё так бывает, что не знает баба сама чего ей надобно — дурь в голове. Сегодня один мил, завтра — без другого жить не может! Курва, одним словом! — поддержал беседу под завывания гусляра мужик, не выказывая больше злобной обиды на молодёжь, а значит, и на меня.

— Да самое главное даже не в этом, — продолжаю и я жаловаться, будто о чём-то своём, наболевшем. — Не знает и не знает. Вестимо — бабы дуры. Бог с ней. Да ведь иным словно мёдом намазано — дай помучить отроков. Кривляется, язвит, душу выматывает…

Я досадливо махнул рукой.

— Ну да ничего! Пройдут годы — и никому её ужимки да подлости не будут интересны. Разве что кошку заведёт. А то и слова сказать некому будет на старости.

— Не только отроков, парень! — оживился дядя, придвигаясь ко мне поближе. — Как, говоришь, тебя? Алексей? А ведь мои предки тоже из Костромы! Полозков я, Александр Владимирович, помещик Вологодской губернии. Вишь, молод ты, а жизнь уже понял.

— Пришлось, — глухо сказал я, пряча довольную улыбку от того, что нашёл ключик к буке.

— Давай выпьем за знакомство! — уже почти сиял тот. — Эх, хорошо поёт, с чувством!

И он опять швырнул пятак гусляру.

Пятак… да на него сейчас можно поужинать, причём с мясом.

— А мне не по сердцу, — честно признался я. — Думал было, в рыло ему дать… Да раз хороший человек, почти земляк, заслушался… потерплю уж. Уважу.

— Эй! — тут же рявкнул Александр, махнув рукой в сторону гусляра. — Умолкни-ка, братец, и ступай с глаз долой!

Тут бы и уйти мне, так как хитромудрый план мой сработал, к тому же и друзья призывно машут с нашего стола. Но Полозков, признав во мне родственную душу, уже начал рассказывать о своих великих предках.

А были они у него из старомосковских бояр. Особенно он гордился Иваном Васильевичем Полозковым — приближённым Ивана Грозного. Были ещё Нефёд Фёдорович — воевода, боровшийся с отрядами Степана Разина, и Александр Семёнович — любимый дёнщик Петра I, впоследствии пожалованный в придворный чин гофмаршала.

Но самое главное — родня он Головиным. Этот род не такой древний, как полозковский, но при Петре Первом силу набрал. Да и сейчас уважаем.

Самого его ещё ребёнком записали в лейб-гвардии Преображенский полк. К восемнадцати он уже числился поручиком и почти сразу вышел в отставку, фактически не прослужив ни дня.

Впрочем, в 1792 году он снова поступил на службу тем же поручиком в Нарвский мушкетёрский полк. Прошёл с ним польскую кампанию, воевал в Литве и на Волыни и к 1799-му дослужился до капитана. А несколькими годами спустя, по болезни и собственному прошению, по Высочайшему указу окончательно вышел в отставку.

Из Польши, как тогда нередко бывало, привёз Александр Владимирович себе жену — Терезию, польку, с которой познакомился во время стоянки полка в одном из литовских фольварков. Отец её был врачом, мать — дочерью польского