Просто посмотрела, как смотрят на прибор, который выдал неожиданное показание.

— Сама, — повторила Лилит. — Я сниму свитер. Надену платье. Сама. Вы можете стоять и смотреть, если вам это нужно. Но руками — я сама.

Тишина. Секунда. Две.

Младшая ударила.

Не кулаком — ладонью, открытой, по щеке, и звук был резким, сухим, как хлопок в пустой комнате, и голова Лилит мотнулась вправо, и на секунду мир стал белым, и потом — красным, и потом — нормальным, только щека горела, и в ушах звенело, и Лилит стояла, и не упала, и это было важно — не упасть, потому что упасть означало лечь, а лечь означало сдаться, а сдаться она уже пробовала, и ей не понравилось.

— Ты не «сама», — сказала младшая. Голос — ровный, без злости. Констатация. Как дворецкий говорит «час» вместо «два», как он говорит «нет» вместо «может быть». В этом доме все говорили одинаково — без эмоций, без вариантов, без второго шанса. — Ты — вещь. Вещи не раздеваются сами.

Лилит подняла руку и потрогала щёку. Горячая. Завтра будет синяк.

— У вещей нет крови, — сказала Лилит. — У вещей нет пульса. У вещей нет группы крови — второй положительной, если вам интересно. У вещей нет имени. Моё — Лилит.

Старшая шагнула вперёд, перехватила Лилит за волосы у основания шеи — одним движением, привычным, как наматывают поводок на кулак, — и дёрнула вниз. Колени ударились о пол. Ковёр смягчил, но не очень. Лилит оказалась на коленях, голова запрокинута, горло открыто, и старшая стояла над ней, держа за волосы, и младшая стояла рядом, и между ними Лилит была тем, чем они её назвали, — вещью, которая пыталась быть человеком и которой напомнили.

— Имя, — сказала старшая, и её голос был тихим, тише, чем обычно, и от этой тихости стало страшнее, чем от крика, — это то, что тебе разрешают иметь. Кровь — это то, что тебе разрешают хранить. Пульс — это то, что тебе разрешают поддерживать. Всё, что у тебя есть, — разрешено. Всё, что разрешено, — может быть забрано. Ты поняла?

Глава 10. Ужин с хищником

Она проспала четырнадцать часов.

Проснулась — серый свет, камин мёртвый, поднос на столике, тело тяжёлое, голова ватная. Привычный набор. Привычный — и от привычности не стало легче, потому что привычность означала, что это стало системой, а система — это то, что работает без сбоев, и она была частью этой системы, деталью, расходником, картриджем, который опустошают и заправляют, опустошают и заправляют.

Она села. Головокружение — лёгкое, на три секунды. Потом — нормально. Или то, что здесь считалось нормальным: шея ныла, на проколах — свежий пластырь, кто-то заклеил, пока она спала, и Лилит не знала кто, и не хотела знать.

Съела всё. Мясо, хлеб, таблетки, сок. Не думая.

К полудню пришёл дворецкий. Стук. Два удара. Дверь.

— Цвет лица, — сказал он, стоя у двери, — приемлемый. Не хороший, но приемлемый. Для человека, которого пьют раз в три дня, — достижение.

— Спасибо за оценку, — сказала Лилит.

— Не за что. Я оцениваю тебя каждое утро. Как оцениваю состояние фундамента и уровень воды в колодце. Без личного интереса.

Лилит посмотрела на него. Он стоял прямо, руки за спиной.

— Вы что-то хотите сказать, — сказала она. — Не про фундамент.

Дворецкий помолчал. Потом:

— Он хочет с тобой поужинать.

Лилит замерла. Слово «поужинать» прозвучало так странно — так нормально, — что на секунду ей показалось, что она ослышалась. Поужинать. Как люди. За столом. С приборами. С тарелками.

— Он не ест, — сказала она.

— Нет. Но он смотрит. И разговаривает. И пьёт вино, которое не чувствует. У него много привычек из прошлой жизни, которые он сохранил, как сохраняют фотографии — не потому что нужны, а потому что выбросить жалко. Ужин — одна из них.

— Когда?

— Сегодня. Вечером. Они подготовят тебя.

Он кивнул на дверь — «они», близнецы, те, кто вчера ударил её по щеке и поставили на колени.

— Есть правила, — произнёс он жёстко, поворачиваясь к ней. — Ты их знаешь, но я напомню — на всякий случай. Говоришь, только когда спросят. Вольностей не позволяешь. Делаешь только то, что скажут. Взгляд — опущен, голос — тихий. Никаких резких движений. Никаких воспоминаний о том, кто ты была до аукциона. Ты — собственность. И сегодня ты будешь вести себя соответственно.

Лилит сжала кулаки, но промолчала. Дворецкий продолжил:

— Если проявишь малейший признак неповиновения — близнецы напомнят тебе, кто ты на самом деле. Ты поняла?

— Да, — прошептала она, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот.

— Хорошо, — дворецкий взял её за подбородок, заставил посмотреть себе в глаза. — И ещё одно. Сегодня ты будешь без ошейника. Господин распорядился — за хорошее поведение. Не считая инцидента в первый день с ножницами. Но это не значит, что ты свободна. Это не знак доверия. Это эксперимент. И если ты его провалишь, ошейник вернётся — и не только он. Возможно, мы придумаем что-нибудь… новое.

Он сделал паузу, изучая её лицо.

— Ужин начнётся в восемь, — продолжил дворецкий, отпуская её подбородок. — Близнецы придут за тобой в семь. Будь готова. И не заставляй их применять силу. В прошлый раз им это понравилось.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком.

Лилит сидела на кровати и думала: поужинать. Он хочет поужинать. С ней. С человеком, которого он вчера пил на алтаре, чью кровь он глотал, чей пульс он считал вслух, чьё бедро он трогал — пять секунд, сто тридцать два удара, «я запомню». И теперь — ужин. С приборами.

Она рассмеялась. Коротко, хрипло, без веселья — просто нервы нашли выход, и выход оказался смехом, и смех отдался болью в шее, и она замолчала.

Близнецы пришли, как было обещано — в семь.

Без стука. Без предупреждения. Их шаги по каменному полу звучали, как отмеренные удары метронома — ровно, бесстрастно, неотвратимо. Старшая несла три коробки, перевязанные чёрной лентой: одна побольше, две поменьше. Младшая шла следом, её глаза скользили по Лилит с холодным любопытством, будто она оценивала не человека, а вещь.

Блэр поставила коробки на пол и молча открыла первую. Внутри лежало платье. Затем вторая — внутри лежали туфли на каблуке. Третья коробка осталась закрытой, но Лилит и так знала, что внутри. Нижнее бельё — тонкое, почти невесомое, но оттого ещё более унизительное. Оно не грело, не защищало — оно лишь подчёркивало, что её тело больше не принадлежит ей.

Пока старшая