мгле, и которая из них та, с трассой, в этом свете было не разобрать. Химик в ней сказал: не двигайся, пока не определишь точно. Всё остальное сказало: за спиной дом, у тебя минуты, выбирай.

Она выбрала ближнюю. Ту, что казалась выше и ближе. Пошла к ней, вниз по двору и вверх по склону, держа, как ей казалось, к горе.

Это была не та гора. Но узнать об этом было пока неоткуда.

В гостиной Кэлан стоял во главе стола и слушал человека, и в какой-то момент перестал слышать. За правым плечом, где недавно стояла Лилит, стало пусто. Он не обернулся. Шестьсот лет приучили не оборачиваться.

Человек договаривал про шестьдесят восьмой год, грузный снова поднимался. Кэлан поднял ладонь, и оба смолкли.

— На сегодня всё, — сказал он. Ровно. — Пока мы поливаем друг друга через стол, толку не будет. Разъезжайтесь.

— Мы не закончили, — сказал человек.

— Закончили. — Кэлан посмотрел на него, потом на грузного, потом в стол. — Четыреста лет мы не лезли в ваши войны. Ни в одну. Сегодня вы просите нас влезть в первую. Подумайте, точно ли вы этого хотите, и взвесьте, чем за это платят. Потом возвращайтесь, продолжим. В феврале. Не сегодня.

Он отодвинул кресло и встал, и по тому, как он встал, стало ясно, что собрание кончено и спорить с этим так же бессмысленно, как с тем, что в доме темнеет.

В лесу снег был глубокий, ничей. Лилит проваливалась по колено. Дышала ртом, знала, что нельзя, не могла иначе. Склон под ногами становился круче, деревья реже, и это её обнадёжило: вверх, к горе, всё правильно. Она не знала, что идёт не к той горе. Что та, с трассой, осталась за спиной и левее и с каждым шагом отдалялась.

Свет уходил из неба медленно и неотменимо, как уходит вода в песок. В какой-то момент Лилит поняла, что идёт уже не туда, куда шла вначале: гора не приближалась, трассы не было, лес вокруг был один и тот же, а собственные следы, на которые она вышла, сказали ей, что она кружит. Она заблудилась. Знала это ясно, как формулу, и так же ясно знала, что назад нельзя: назад был дом. Оставалось вверх. Она пошла вверх, потому что вверх было единственное, что ей сегодня сказали, и потому что больше идти было некуда.

У дверей гостиной Кэлана ждал Роберт. По его лицу он понял раньше, чем тот открыл рот.

— Комната пуста, господин. Верхнюю одежду из шкафа взяла. Кухня была не заперта.

— Знаю. — Кэлан уже шёл. — Гостей разведи. Никто не видел её с обеда, мигрень, наверху. В парк никого.

Рейн стоял у окна гостиной, всё там же, спиной к разъезжавшимся. Когда Кэлан проходил мимо, он сказал, не оборачиваясь, негромко:

— Опять бежишь за женщиной в лес. Где-то я это уже видел.

Кэлан остановился. На полсекунды.

— Как нога, Рейн.

— Хожу.

— Вот и ходи. От неё подальше. — Он пошёл дальше и, не оборачиваясь: — И во двор не выходи. Что во дворе моё, ты сегодня не трогаешь.

— Я и не собирался, — сказал Рейн ему в спину, мягко. — Я своё уже сделал.

Кэлан не остановился. Но было в этих словах то, чего не услышал даже он: что именно сделал Рейн и для кого.

Склон вышел из леса на голое место, белое, пологое, поднимавшееся к краю, где земли было меньше, чем неба. Лилит остановилась отдышаться. Сейчас будет вершина. С вершины — трасса. Так он сказал.

И в эту секунду из-за леса, справа, пришёл далёкий низкий тяжёлый звук.

Колокол.

Один удар. По лесу прошла волна, поднялась и рассыпалась по серому небу стая ворон. К. Лилит слышала его однажды и знала только то, что знали все: он не звонит без причины. Сегодня причиной была она.

Звук ушёл в землю, она почувствовала его стопами через снег и на секунду сбилась. Подняла руку к лицу.

Впереди лежало ровное белое поле, и края у него видно не было. В плоском сумеречном свете белое сливалось с белым, где кончалась земля и начинался снежный навес над пустотой — не разобрать. Химик в ней снова сказал: проверь ногой. Но под ней ещё гудел колокол, за спиной был дом, а впереди была, как ей казалось, вершина, с которой видно дорогу. Она шагнула вперёд, посмотреть вниз.