Лилит молчала. Считала. Не завитки на потолке — секунды. Секунды до момента, когда она примет решение, потому что решение нужно было принять, и оно не было между «есть» и «не есть», оно было между «сохранить силы» и «потратить их на сопротивление, которое ничего не изменит». Химик в ней — тот самый, который каждое утро ставил будильник на шесть сорок пять и наливал воду в стакан, зная что не выпьет, — этот химик считал переменные и знал ответ раньше, чем она хотела его услышать.

Глава 6. Что остаётся, когда нет выхода?

Лилит проспала двадцать часов.

Не сном — провалом, чёрным и беззвучным, без сновидений, без ощущения тела, без границы между «уснула» и «перестала существовать». Когда сознание вернулось, оно пришло по частям: сначала холод — тот самый, дорогой, каменный, — потом запах лаванды, потом тяжесть одеяла, потом боль в шее, тупая, ноющая, сосредоточенная в двух точках под ухом, которые пульсировали в такт сердцебиению.

Лилит подняла руку и коснулась шеи. Два прокола были закрыты чем-то — пластырем, гладким, медицинским, — и кожа вокруг них была горячей, припухшей, как после укуса насекомого, только насекомые не оставляют следов с интервалом в полтора сантиметра, ровно, симметрично, с точностью существа, которое делало это тысячи раз.

На столике у кровати — поднос. Еда, таблетки, вода, стакан с гранатовым соком. Она села, и комната качнулась, и стены поехали вбок, и она вцепилась в край матраса и ждала, пока мир перестанет вращаться. Тридцать секунд. Сорок. Потолок вернулся на место. Завитки лепнины — тридцать семь слева от трещины — подтвердили, что она там же, где и была, и что ничего не изменилось, кроме двух дырок в её шее и количества крови в её теле.

Она ела медленно, без слёз на этот раз, и считала не от отчаяния, а по привычке: калории, железо, белок. Тело требовало — она давала. Контракт между ней и собственным организмом, единственный контракт в этом доме, условия которого она понимала.

К вечеру второго дня головокружение отступило. Осталась слабость — мягкая, обволакивающая, как после донорской сдачи крови, только донорам дают печенье и говорят «спасибо», а ей — кандалы и повязку на глаза.

На третий день пришёл дворецкий.

Тот же костюм, тот же галстук, та же прямая спина. Он вошёл после стука — единственный в этом доме, кто стучал, и Лилит уже начала воспринимать этот стук как маркер: если стучат — дворецкий, если нет — близнецы, если тишина — тот, другой, который двигается без звука и пахнет зимним лесом.

Лилит замерла, едва услышав стук. «Срок подошёл», — кольнуло в сознании. Каждые три дня она должна была давать кровь их господину — ритуал, превращавший её тело в сосуд, а душу — в сжатый комок ужаса. Она невольно вцепилась пальцами в ткань пеньюара, чувствуя, как по спине пробегает ледяной озноб.

— Цвет лица лучше, — сказал он, окинув её взглядом от двери. — Почти человеческий. Поздравляю.

Лилит с трудом сглотнула, стараясь не выдать дрожь в голосе. В голове билась мысль: «Он пришёл за мной. Сейчас он скажет, что пора».

— Мне нужны книги, — сказала Лилит.

Он не ответил сразу. Прошёл к окну — привычка, она уже заметила: он всегда подходил к окну, как будто свет был ему нужен, хотя вампиру свет не нужен, или нужен иначе, или нужен именно потому, что не нужен.

— Книги, — повторил он.

— Или бумага. Или что угодно с текстом. Мне всё равно — учебник, роман, телефонный справочник. Мне нужно читать. Без этого я перестану думать, а если перестану думать — сломаюсь, а если сломаюсь — стану бесполезной, а бесполезных, как вы сами сказали, заменяют. Это не просьба. Это расчёт.

Дворецкий повернулся. Свет из окна лежал на его лице, и шрам на виске — тонкий, побелевший — казался трещиной на фарфоре.

— Ты могла сказать «мне скучно», — заметил он. — Это было бы короче.

— Мне не скучно. Мне страшно. Страх без информации превращается в панику. Паника — в ошибки. Ошибки — в синяки. Вы не любите синяки. Дайте мне книги.

Пауза. Он смотрел на неё — тем самым взглядом, в котором было что-то, чему она не находила слова: не уважение, не удивление, что-то ближе к досаде, к признанию факта, который не вписывался в его картину мира.

— Срок ужина отодвинулся на три дня, — неожиданно произнёс он. — Так распорядился сам господин. Из-за твоей слабости.

Лилит на мгновение застыла. Облегчение пришло не волной, а коротким, судорожным вдохом — и тут же растворилось в горечи. Отсрочка. Всего лишь отсрочка. Она сжала край сорочки, чувствуя, как ткань скользит между пальцами — такая же холодная, как её собственные мысли.

— Библиотека, — сказал он. — Завтра. С ошейником. Под моим надзором или надзором одной из горничных. Час. Не больше.

— Два, — выдохнула Лилит, цепляясь за эту кроху контроля.

— Час, — повторил он, и в слове не было места для торга. — Будь благодарна, что не полчаса.

Он ушёл. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком, словно захлопнулась крышка ящика. Лилит опустилась на кровать, тяжело, будто каждое движение отнимало остатки сил. Она легла и впервые за трое суток подумала о чём-то, кроме боли, еды и количества завитков на потолке. В голове крутилось одно: три дня. Три дня передышки перед следующим раундом, где её кровь — валюта, тело — инструмент, а разум — последний бастион, который она должна удержать любой ценой.

Утро было серым — тяжёлое северное небо за окном, без солнца, без просветов, как лист свинца, положенный на крышу мира. Близнецы пришли рано: завтрак, таблетки, одежда.

Горничные вошли без стука — две одинаковые тени в сумраке комнаты. Старшая быстро в шкафу нашла подходящий наряд — платье: бархатное, насыщенного бордового, почти винного оттенка, — словно сгусток запекшейся крови на фоне серых стен.

Глава 7. Собственность дома

Дворецкий пришёл после обеда.

Не по расписанию — расписание она уже выучила: утренняя проверка, поднос, таблетки, сухой комментарий о состоянии её лица и уровне гемоглобина. Всё. Остальное время — близнецы и тишина, и завитки на потолке, которых по-прежнему было тридцать семь слева от трещины, и она подозревала, что будет помнить это число до конца жизни — когда бы он ни наступил.

Но сегодня он вернулся. Стук — два коротких удара, как две ноты, по которым она уже безошибочно отличала его от всех остальных