через три дня долететь до Киша. Гильгамеш знал это, но подняться не мог. Страх накатил на него, дикий ужас от совершения чего-то непоправимого. «Может, все напрасно? — смятенно думал он. — Может, я ошибаюсь и воля богов совсем не в этом?» Он лежал, глядя в потолок, а время шло, оно бесповоротно утекало, и от осознания этого Гильгамеш впадал в еще большее беспокойство. Ругая себя за нерешительность, он терял последние остатки хладнокровия. Ему стало казаться, что все происходящее — всего лишь сон, и этот сон пугал его. Что хотели сказать ему боги, посылая этот кошмар? О чем хотели они предупредить его? «Я должен пойти к прорицательнице, — решил Гильгамеш. — Она ответит на все мои вопросы». Он попытался встать, но ноги отказались слушаться его. Руки налились тяжестью и лежали подобно двум огромным колодам. Стены и потолок задрожали, норовя раствориться в туманной дымке. Что-то странное творилось вокруг. Гильгамеш закрыл глаза, чтобы прийти в себя. В этот момент кто-то постучал в дверь.

— Кто? — спросил вождь, рывком садясь в кровати.

— Это Лузина, повелитель, твой верный раб и помощник, — раздался глухой голос из коридора. — Дозволь смиренному служителю Инанны войти в твои покои.

— Входи.

Дверь осторожно приоткрылась, и в комнату, почтительно согнувшись, вступил невысокий пожилой человечек в добротной льняной юбке, расшитой львами и скорпионами. Грудь его была скрыта под роскошной черной бородой, тщательно выбритый череп и верхняя губа лоснились от пота. Ладони он держал прижатыми к кругленькому животу, как бы извиняясь за причиняемое беспокойство. Чуть улыбаясь, человек произнес:

— Твоим скромным помощникам, о повелитель, стало известно распоряжение, которое ты отдал, повинуясь гласу богов. Не смея усомниться в мудрости решений, которые ниспосылает тебе наша владычица Инанна, я все же отважился потревожить тебя, дабы испросить неотложного совета. — Лузина помолчал, вопросительно глядя на Гильгамеша. Тот не шелохнулся. — Прикажешь ли кормить старейшин как гостей или как твоих пленников? — закончил человек.

— Корми как пленников, — усмехнулся вождь. — Не надо быть расточительным.

— Твое слово — закон, господин, ибо оно исходит от Думузи[12], божественного супруга несравненной Инанны. Но позволено ли будет ничтожному червю высказать свои соображения?

— Говори, — устало ответил Гильгамеш.

Мелко семеня ножками, Лузина приблизился к вождю и зашептал:

— Да не сочтешь ты мои слова за преступную дерзость, о достойнейший сын непобедимого Лугальбанды, но не разумнее ли обойтись с плененными тобой старейшинами как с почетными гостями? Этим ты выкажешь им честь и проявишь свое великодушие. Ведь они сейчас как испуганные мыши — обреченно ждут появления голодного кота. Но кот один, а мышей много, и они не всегда будут под надзором. Скоро они разбегутся по своим норам и станут думать о мести. Как могут мыши отомстить коту? Только приведя другого кота, более крупного. Слабость глупа и коварна, ибо не гнушается средствами и готова погубить себя, лишь бы ощутить на миг свою призрачную силу. Обрести толпу злобствующих врагов легче, чем найти верного друга. И если хотя бы один старейшина одумается в своем ослеплении и станет тебе прочной опорой, кто попрекнет тебя в непозволительной мягкости к недругам?..

— Хватит! — выкрикнул Гильгамеш, вскакивая на ноги. — Ни слова больше, Лузина, если не желаешь оказаться на их месте. Ты, мелкий навозный жук, явился сюда, чтобы отвести руку возмездия от грязных предателей! Клянусь Нинуртой[13], сегодня же вечером я лично перережу им глотки. А те, кого я оставлю в живых, будут сидеть на колодезной воде и лепешках из дрянного ячменя, пока голод не заставит их образумиться. Но если и после этого они будут упорствовать, то пусть Деметум, демон злого проклятия, заберет их гнилые душонки. До последней травинки, до последнего семени я выполю эту поросль Забабы.

Не в силах сдерживать ярость, вождь заметался по комнате, переворачивая тростниковые корзины, опрокидывая фаянсовые горшки и светильники. Зашуршали, срываясь со стен, леопардовые шкуры, затрещали разрываемые циновки. Оробевший Лузина попятился к двери. Гильгамеш подскочил к нему, схватил за бороду и со всего размаху ударил кулаком по лицу. Старик охнул и упал на пол, закрыв голову ладонями. Гильгамеш продолжал избивать его, выкрикивая грязные ругательства. В комнату вбежали два воина. Увидев скорчившееся на полу тело, они остолбенело застыли на пороге.

— Вышвырните падаль в Евфрат, — прохрипел Гильгамеш, переводя дух.

Опершись локтем о стену и тяжело дыша, он сжимал и разжимал кулаки. Злоба клокотала в нем, бешенство застилало глаза.

— Сволочь... сволочь, — с ненавистью повторял он, глядя, как воины выносят бездыханного служителя.

Немного успокоившись, Гильгамеш вышел в коридор. Стражники, охранявшие его покои, прижались к стенам, замерли, выкатив глаза. Вождь даже не заметил их. Подобострастное лицо Лузины еще маячило перед его мысленным взором, в ушах звучали коварные речи. Гильгамеш направился к святилищу предков. Он чувствовал, словно некая тень сползла с него, обнажив перед миром всю слабость и беззащитность внука Солнца. Он хотел, чтобы эта тень вернулась, чтобы она вновь накрыла его спасительным покровом, заставила кровь кипеть в жилах. Ему казалось, что без этой тени он уже не может существовать, что она необходима ему как вода, как пища, как солнечный свет. И в то же время он боялся ее. Разум подсказывал ему, что тень — это нечто нечеловеческое, нечто такое, к чему не стоит прикасаться. Гильгамеш чувствовал себя раздвоенным. Одна его часть тянулась к этому соблазну, вожделела его, стонала от невозможности вновь испытать это дивное ощущение, другая же предостерегающе нашептывала: «Не торопись! Надо ли спешить? Ты — человек, а человеку свойственно быть беззащитным. В этом его природа».

Но Гильгамеш не хотел смиряться. Искушение могуществом манило его. Он спустился по лестнице на первый этаж, миновал зал для церемоний, обогнул каменное возвышение трона и нырнул в глухой каменный коридор. Пройдя шагов пятнадцать, он оказался в небольшом мрачноватом помещении, тускло освещенном четырьмя расставленными по углам медными светильниками. Посреди помещения, занимая добрую его треть, стоял массивный жертвенник, вытесанный из цельной глыбы известняка. Стенки жертвенника были инкрустированы драгоценными камнями и раковинами, облицованы чеканными золотыми пластинами с изображениями богов и героев. Почетным караулом вокруг него выстроились изящные резные курильницы, сделанные из дорогого приморского кедра. Возле стен, по одному с каждой стороны, устрашающе разевали пасти алебастровые львы и буйволы, охранявшие святилище от злых духов. Напротив входа на пришельцев пучеглазо таращилась беломраморная Эрешкигаль с кровавыми рубинами в глазницах.

Гильгамеш запалил две курильницы, наполнив их ароматическими смолами, и разжег священный огонь. Приблизившись к жертвеннику, он вдруг зарычал от досады и бросился обратно. Он вспомнил, что забыл