Глава 12

Следующие недели слились в череду дней, наполненных каторжным, но целительным трудом. Я начала с крыши, под руководством того самого старика Геба, чьё колено я спасла от воспаления. Он оказался искусным плотником, несмотря на возраст и хромоту. Мы латали дыры свежим камышом, и впервые за долгое время я ночевала под сухой крышей.Потом принялась за стены.  Деревенские мужики, сначала смотревшие на меня с недоверием, увидев, как я в одиночку таскаю тяжёлые плетёнки с глиной, стали понемногу помогать. Сперва молча, оставляя у порога связку лыка или несколько дощечек. Потом, под предлогом «заскочил по пути», кто-то помог вставить новый косяк в дверь, кто-то подлатал пол.Моя «лечебница» была пока лишь крошечной избушкой, где я сама и жила, и принимала больных. Но у меня появился стол для приготовления порошков из трав, полка для снадобий и даже небольшая, но прочная кровать, сколоченная благодарным отцом того самого мальчика с фурункулом.Отношения с деревней были похожи на прогулку по канату. Мне не доверяли до конца — я была чужой, да ещё с непонятным прошлым. Но моё ремесло, мои «золотые руки», как назвал их Идор, постепенно ломали лёд. Ко мне шли не только когда ребёнок горел в жару или мужик поранился топором. Приходили и с мелкими недугами, а порой — просто поговорить, посмотреть, как я живу. Женщины приносили еду — горшок щей, лепёшку, яйца. Мужчины помогали с тяжёлой работой. Я платила за всё тем, что умела — лечением, советом, а иногда и просто вниманием.Идор был моим молчаливым покровителем. Он приходил раз в несколько дней, садился на лавку у порога и расслабленно курил свою вонючую трубку, наблюдая, как я разбираю травы или готовлю мазь. Иногда он вставлял одно-два слова — совет, где найти нужный корень, или предупреждение о коварстве той или иной болезни. Старик никогда не спрашивал о прошлом, и я была ему за это благодарна.Однажды ночью мне приснился странный сон.Я стояла на краю обрыва, а внизу простирался океан из облаков, окрашенный в багряные и золотые тона заката. И посреди этого огненного моря парил он... Сивер. Но не в человеческом облике, а в ипостаси дракона.

Огромный, чешуйчатый, с перепончатыми крыльями, рассекающими небо, как черные паруса. Его рогатая голова была повёрнута ко мне, и глаза... глаза горели тем же золотым огнём, что и в зале для ритуалов, но теперь в них не было холодности. В них была бездонная, древняя тоска. И я чувствовала, как от него ко мне тянется незримая нить, по которой бежит ток — горячий, живой, пульсирующий.И внутри меня что-то отозвалось. Не тепло, не течение, как писала в дневнике Лора. Это было похоже на пробуждение второй, спящей сети кровеносных сосудов. По ним побежала сила — необузданная, дикая, первозданная.

Медленно подняла руку, и на ладони вспыхнул сгусток чистого, белого света. Он не слепил, а скорее, озарял всё вокруг мягким, лунным сиянием. Во сне точно знала, что могу им исцелить любую рану, выжечь любую болезнь. Это была магия. Не переданная, а моя. Проснувшаяся.Я потянулась к свету, к этому ощущению безграничной мощи и свободы...И проснулась.Покрытая липким потом, несмотря на стылую погоду, я лежала на своей кровати в холодной, тёмной избе. За стеной завывал ветер. Я судорожно сжала кулак, пытаясь вызвать тот самый свет. Ничего. Внутри была та же знакомая, гнетущая пустота. Лишь слабый, фантомный отзвук могущества покалывал в кончиках пальцев, как онемевшая конечность. И странное, щемящее чувство — тоска по тому, чего я никогда по-настоящему не имела. И по тому дракону, чей образ горел в моём сознании ярче, чем лицо любого человека из моего прошлого.Медленно поднявшись с ложа,  подошла к окну, глядя на спящую деревню. То, что увидела, был не просто сон, это было напоминание. О том, кто я была — или должна быть. О силе, что тлела под пеплом зелья и обмана. И о мужчине-драконе, чья судьба, как ни крути, была теперь связана с моей. Не узами брака, а чем-то иным, более глубоким и тревожным.Идор был прав. Правда, как ржавчина, точила ложь. И однажды она прорвётся наружу.

Глава 13

Сны о драконе стали назойливой реальностью, от которой не было спасения. Я просыпалась с пересохшим ртом и сердцем, колотящимся как в лихорадке. И каждый раз внутри оставалось болезненное эхо — призрак той дикой, первозданной силы, что на миг вспыхивала во сне. Наяву же я снова была просто Лорой-знахаркой, с руками в ссадинах от постоянной работы и травах.

Работа стала отдушиной. Избушка оживала: появилась прочная дверь, новый стол из пахучего дуба, полки, ломящиеся от склянок. Я уже не просила помощи — ко мне приходили сами. Мужики, чьи раны зашивала, молча ставили новую скамью. Женщины, чьих детей выхаживала, приносили утварь. Мы не говорили о прошлом, а просто были сообществом, сплотившимся вокруг одной цели — выжить. И это было именно то, что мне нужно.

Но не все в деревне мне были приятны.

Его звали Борщ... Нет, это была не шутка. Широкоплечий, рыжий и ужасно настырный сын местного лесника. Он впервые появился под предлогом — принёс «потроха свежего лося за лечение отца». Повесил тушку на крюк у моего порога так, будто метил территорию.

— Красиво живёшь, знахарка, — окинул он мою избушку оценивающим, слишком хозяйским взглядом. — Одной только скучно, поди?

— Не скучно, — буркнула я, продолжая толочь корни.

Мужчина не ушёл. Он сел на лавку, заняв собой пол-избы, и начал рассказывать. О том, как один взял кабана. Как пил на празднике. Как его отец — уважаемый человек. Речь его была грубой, жесты — размашистыми, а взгляд скользил по мне, будто оценивал ещё одну добычу.Я пыталась донести до незванного гостя, что его вторжение мне мешает, но, кажется, самонадеянный тип был уверен, что осчастливливает меня своим присутствием.

С тех пор Борщ стал моей тенью. Он «случайно» оказывался на моём пути к ручью. «Заходил мимоходом» с какой-нибудь ненужной дичью. Его ухаживания были такими же тонкими, как... удар тараном.

— Чего ты корпишь над этими корешками? — ворчал рыжий, загораживая свет от окна. — Бабе положено хозяйство вести да детей рожать. А ты тут одна, как филин ночной. Непорядок.

— Порядок, — сквозь зубы отвечала я. — Меня всё устраивает.

— Нет, не устраивает! — он вдруг стукнул кулаком по столу, заставив склянки звякнуть. — Я человек