сидел за столом, слушал их голоса и молчал, чувствуя себя одновременно внутри происходящего и совершенно отдельно от него. Словно присутствовал на собственных поминках…

Мне, конечно, было по-настоящему приятно осознавать, что мужики всё правильно поняли. Поняли, ради чего я пошёл на самопожертвование в тот вечер тридцать лет назад.

Я ведь ушёл тогда, по сути, молча — не попрощавшись и не объяснив ничего. У меня просто не было на это времени. В тот вечер нужно было действовать жёстко, быстро и без колебаний. И я действовал именно так, как умел.

Но мне сейчас было интересно совсем другое, не собственная биография. Меня волновало, что было дальше — после взрыва гранаты в автомобиле. Как сложилась их жизнь и какими путями они пошли.

Безусловно, сейчас все они были уже взрослыми мужиками, кому-то под полтинник, кому-то чуть больше. Но для меня то они по-прежнему оставались моими учениками. И, наверное, так и останутся ими навсегда. Это как с детьми: сколько бы лет им ни исполнилось, для своих родителей они всегда остаются детьми.

Однако прежде чем мы подошли к этой части разговора, мужики решили удовлетворить собственное любопытство. И я их в этом понимал.

Меня начали расспрашивать о матери, о том, как сложилась её судьба после смерти отца. Спрашивали, как я рос без него, кто меня воспитывал, через что мне пришлось пройти. И, наконец, задали самый главный для них вопрос — почему я вообще решил искать отца спустя столько лет.

Мне пришлось отвечать. Я отвечал достаточно подробно, чтобы не вызывать новых вопросов. Но с одним важным нюансом, о котором они, разумеется, не знали. Всю свою жизнь после смерти «отца» я придумал целиком и полностью. Потому что никакой этой жизни в действительности у меня не было. Я её не прожил, а просто сочинял.

К этому разговору я был готов заранее. Задолго до этой встречи я выстроил для себя целую легенду — подробную, связную и логичную биографию собственной жизни. Той жизни, которой в реальности не существовало нигде, кроме моей головы.

Я не просто предполагал, а совершенно отчётливо понимал, какие именно вопросы будут звучать от моих пацанов. Я знал их слишком хорошо, чтобы ошибиться.

Поэтому рассказывал уверенно, будто действительно прожил всё это. Выстраивал события в понятную цепочку, отвечал сразу, не оставляя пауз, в которых могло бы поселиться сомнение. Я говорил так, чтобы их вполне естественное любопытство оказалось полностью удовлетворённым.

Разговор то и дело прерывался тостами. Чаще всего это происходило в те моменты, когда всплывала какая-нибудь деталь из моей «прежней жизни». В которой, как считали пацаны, я проявлял качества, достойные того, чтобы за это поднять стопку.

Они пили за трудности, за решения, за выбор… за всё то, что в их представлении делало человека настоящим.

Мы сидели уже второй час, и было видно, что мужики за столом заметно захмелели и полностью расслабились. Лица стали мягче, движения свободнее, а смех стал звучать чаще и искреннее.

Что до меня, то я действительно не пропустил ни одного тоста, но при этом почти не пил. Я все также лишь символически пригубливал содержимое стопки, каждый раз возвращая её на стол почти нетронутой.

Если внутрь меня и попадала хоть какая-то капля алкоголя, жирное мясо и плотная еда не давали ему произвести на меня никакого эффекта. Я оставался трезвым как стекло и внимательно слушала

И тогда мне стало ясно, что пацаны уже почти готовы к разговору о том, что было после взрыва. О том, как они жили дальше без меня.

Мне, разумеется, прежде всего хотелось услышать правду. То, как именно сложилась жизнь этих мужиков после моей смерти тридцать лет назад. Что с ними стало и через что они прошли. Что потеряли и что, возможно, сумели сохранить. Ради этого разговора, по большому счёту, я и сидел сейчас за этим столом.

Поэтому я подловил момент и спросил об этом напрямую.

— Володя, ну что тут сказать… — первым начал Миша, заметно выпивший, с потяжелевшим взглядом и чуть замедленной речью. — Нам всем тогда было крайне непросто.

— Когда мы узнали, что твой отец погиб, у нас будто почву из-под ног выбило, — глухо добавил Виталик, не поднимая глаз от стола.

— Ну да, — подхватил Дима, — мы-то ведь тогда не понимали, как именно и что там произошло. Сначала все решили, что Володю просто кто-то замочил…

Я слушал его и невольно думал, что на их месте рассуждал бы точно так же. Если бы мне сказали, что меня взорвали в машине, первой мыслью тоже было бы — убрали. Потому что я стал кому-то слишком неудобен. И в этой логике не было ничего ошибочного. Я прекрасно её понимал.

— А потом, — снова заговорил Миша, — когда мы узнали, что на самом деле произошло… мы охренели ещё больше.

— Ага, — Саша вытянул руку, показывая, как на ней поднимаются волоски. — Вон смотри… у меня до сих пор так каждый раз, когда об этом вспоминаю.

Он попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой и недолгой.

— А как вы вообще узнали, что всё было именно так? — уточнил я.

Миша тяжело вздохнул.

— Ну как… тогда ж ментов из Москвы понаехало. Следователей, экспертов… В машине же, кроме твоего отца, серьёзные по тем временам люди погибли. Такое без внимания не оставляют.

Он замолчал, будто выбирая, с какой стороны лучше подойти к дальнейшему рассказу.

— У нас тогда, в то непростое время, был один мент, — продолжил Миша после короткой паузы. — Мы с ним в товарищеских отношениях были. Он-то нам всё и рассказал. Московские провели экспертизы, разобрали машину по болтам и выявили, что взрыв произошёл изнутри. По машине никто не стрелял и никакого нападения извне не было.

— Ага, — вставил Саня. — Это твой отец тогда хорошенько поджарил этим ублюдкам их толстые задницы. А вместе с ними — взорвал к чертям собачьим полтонны дури, которая лежала в багажнике у тех конченых уродов.

Я внимательно слушал и ловил себя на мысли, что мне было важно, чтобы правда всё-таки всплыла.

— Тогда, Володя, — снова заговорил Миша, — твой отец бросил вызов людям такого уровня, что мы, когда узнали об этом, сначала просто охренели. У нас в тот момент было одно-единственное понимание: нас всех теперь найдут и замочат. Твой отец ничего нам не сказал, ни к чему готовиться, ни что делать дальше. Мы остались как рыбы, выброшенные на берег. Вообще ни черта не понимали, что нас ждёт впереди.

— Ну да, — подтвердил Виталик. — Сначала мы вообще