спорили. И почти каждый из них я узнавал. Несмотря на то, что с последнего раза, когда я слышал их вот так живьём, прошло много лет. Формально — десятилетия. А по факту… всего несколько дней.

Ровно в тот вечер, когда меня перекинуло из настоящего в будущее. Тогда все пацаны пришли ко мне в зал на тренировку. А теперь многие из них сидели здесь, за одним столом.

Я никогда не был особенно впечатлительным на такие встречи. Но сейчас меня почему-то пробрало. Где-то внутри, в груди, появились странное, тёплое чувство — будто бабочки шевельнулись.

И вместе с этим пришло простое, тяжёлое и честное осознание: тридцать лет назад я всё делал правильно. Я смог донести до пацанов, что в жизни есть дороги, кроме криминала. И видеть результат этого сейчас — было чертовски приятно.

Значит, не зря я тогда жил.

И это понимание ещё сильнее подстёгивало меня не профукать второй шанс, который я получил. Не зря прожить и эту жизнь — помочь встать на правильный путь моим нынешним пацанам и девчонкам из 11-го класса.

Мы вошли в просторную комнату, где был накрыт стол. И когда я увидел людей, сидящих за ним, я на мгновение просто застыл от неожиданности. Сказать, что я охренел, — значит не сказать вообще ничего.

Я просто застыл в дверях, будто меня ударили под дых, и на короткую долю секунды мир сузился до одного только зала передо мной. Гул голосов, звон стаканов, густой запах еды и горячего мяса, смех… всё это обрушилось сразу, разом, и на фоне этого шума я увидел их.

Моих пацанов.

За длинным столом, ломящимся от еды, бутылок, закусок, дымящихся блюд и раков, сидели взрослые мужики. Солидные, уверенные. Но я узнал их сразу. Не по лицам даже, а скорее по тем самым взглядам, которые невозможно спутать ни с чем.

И в тот же миг меня будто швырнуло назад во времени — ровно на тридцать лет. В тот вечер, когда в зале уже погас свет и ребята, запыхавшиеся после последнего круга, сидели на матах, я смотрел на них… и ведь даже не подозревал, как будут развиваться события дальше!

Тогда я видел их пацанами. А сейчас… наверное, сейчас я видел итог.

Вон Виталик. Когда-то — жилистый, худющий, с вечным голодным огнём в глазах. Сейчас он сидел, развалившись на стуле, в дорогой рубашке, с солидным животом, уверенно удерживая в руке бокал. Лицо у него округлилось, но взгляд остался прежним…

Рядом с ним сидел Димка. Когда-то — рыхлый, вечно задыхающийся, ленивый до первого жёсткого наказания. А теперь он был сухой, подтянутый и с резкими скулами. В нём буквально ощущалась собранность. Такая обычно появляется у людей, прошедших через потери, боль и удары судьбы, но не сломавшихся под этим натиском.

Чуть дальше Аркаша. Я его помнил дерзким, взрывным, с вечно сжатыми кулаками. Теперь в нём чувствовалась другая энергия — спокойная, опасная именно своей сдержанностью.

Сашка тоже сидел тут… другие мои пацаны.

Они все теперь были другими. И в то же время — теми же самыми.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри меня что-то медленно переворачивается, сжимается, отпускает и снова сжимается. Сердце забилось чаще от переизбытка чувств, с которым сложно справиться мужчине, привыкшему держать лицо.

Тридцать лет прошло…

Тридцать лет теперь разделяли тех пацанами на потёртых матах и этих мужиков за богатым столом. Не зря все-таки я вытаскивал пацанов из подвалов и из мутных компаний.

Ради этого я, по сути, тогда и погиб. Тридцать лет назад я встал между ними и тем, что должно было их сломать, просто чтобы у них остался шанс на жизнь. И сейчас, глядя на них, я видел, что своим шансом мои пацаны воспользовались.

Мне вдруг захотелось сделать шаг вперёд, подойти, обнять каждого. Просто почувствовать, что они живые и я не зря тогда лёг. Но именно этого я сделать и не мог.

Не имел права. Все таки сейчас я был для них чужим. Я был не я — во всяком случае, для них. Я не мог подойти и сказать: «Это я». Не мог позволить себе ни взгляда, ни жеста, который выдал бы во мне того, кем я был на самом деле…

Моя легенда была проста и беспощадна: я — сын себя прежнего. И по этой легенде всех этих людей я видел впервые в жизни. А такие вот объятия между мужиками, которые якобы только что познакомились, выглядели бы, мягко говоря, странно. Не поняли бы, насторожились.

Поэтому я остался стоять на месте. Стоял, смотрел и просто молчал. И заодно давил в себе это желание до тех пор, пока оно не ушло. Это стоило усилий и куда больших, чем мне хотелось признавать.

Впрочем, стоило мне лишь переступить порог зала, как разговоры за столом оборвались разом. Все взгляды мужиков одновременно повернулись ко мне. Смотрели с любопытством, с прищуром и с живым интересом, как будто я был редкой диковинкой.

Миша, явно довольный произведённым эффектом, неторопливо оглядел сидящих за столом и с явным удовольствием произнёс:

— Ну что, пацаны, я вам обещал конкретный сюрприз.

Он выдержал короткую паузу, усиливая момент, затем протянул руку в мою сторону.

— Знакомьтесь. Это сын нашего брата Владимира. Зовут тоже Владимир! Прошу любить и жаловать.

За столом прокатилась волна оживления. Пацаны начали присматриваться внимательнее, словно пытаясь на глаз найти сходство. Первым отреагировал Дима — как всегда, безо всякой задней мысли, сразу, что на языке, то и вслух.

— Владимир Владимирович, что ли? — добродушно хмыкнул он, расплываясь в широкой улыбке. — Во, блин, прямо как у нашего президента!

Я машинально отметил про себя, что Дима остался тем же самым — прямым, с этим своим вечным умением говорить раньше, чем подумать. Мы с ним всегда понимали друг друга с полуслова, хотя язык у него был длинный, а характер без тормозов.

Раньше я нередко переживал, что с таким подходом он до старости просто не доживёт. Но, как ни странно, сейчас он сидел здесь — живой, матерый и также уверенный в себе.

— Нет, я Владимир, но не Владимирович. Я Владимир Петрович, — спокойно поправил я его.

Дима даже приподнял брови от удивления.

— А почему?

Вопрос прозвучал искренне, без подвоха. И удивляться тут действительно было чему. Если моего отца звали Владимир, то логика подсказывала сама собой — отчество у меня должно быть Владимирович.

Я когда-то говорил пацанам, что далеко не всё в