С мая в губернию понемногу возвращались первые робкие помещики, но их уверенность росла и прямо-таки подскочила с организацией гетманом «Державной варты». Всю городскую и уездную милицию УНР переименовали, начальниками поставили бывших офицеров или полицейских, все подчинили губернским старостам, как назвали губернаторов. Появилась и новые звания — роевый-чотовый-бунчужный-значковый с новыми погонами, в которых поначалу путались все, даже наиболее свидомые гетманцы.

Но вартой гетман (или кто у него там в министрах) занимался серьезно — ее пополняли людьми, оружием, создавали структуру. Чем сильней становилась варта, тем уверенней вели себя землевладельцы, а действия все больше отдавали попытками провернуть фарш обратно.

Алексеенко, Милашевский, Пашкевич и десятки других вернулись в поместья, кое-где выгнав силой расположившиеся там коммуны. Мы-то своих наставляли уйти заранее, не доводить до конфликта со стрельбой, но сработало это не везде.

Помимо земли и усадеб новые-старые владельцы затребовали возврат инвентаря, и вот тут ждала настоящая засада: если барский дом или конюшню не увезешь, то сеялку-веялку — запросто, а более мелкий сельхозинструмент еще и спрятать можно так, что никто не найдет.

Помещики поумнее ограничились сбором того, что на поверхности, некоторые даже выкупали свое имущество, но большинство предпочло заняться силовым возмещением. И по селам прокатилась волна обысков, проведенная немецкими и австрийскими частями. Любви ни к панам, ни к оккупантам это не прибавило, наоборот, поднялось глухое пока ворчание.

На станции Гайчур, куда мы добрались в очередном разведвыходе, меня чуть не обнял кондратий. Мимо таблички «Зализнична варта» мы постарались прошмыгнуть незаметно, и это почти удалось, но дверь со скрипом распахнулась, в проеме возник вартовый и цапнул меня за плечо со словами «А ну стий, Нестор!»

Ох, как меня накрыло — если стражник назвал меня по имени, значит, опознал и сейчас нас будут вязать. Краем глаза проследив, как Лютый сунул руку в карман за пистолетом, я повернулся и чуть не заорал: меня держал Савва.

— Ты как здесь? — только и выдавил из себя. — Тебя же начальником милиции оставили…

— Перевелы служыты на зализныцю. Ходимо, випьемо и закусымо.

В небольшом пристанционном буфете с остатками прежней роскоши в виде одного из трех зеркал (второе сперли, третье раскололось от пули еще год назад) «пану вартовому» и нам подали пузатый чайник и чашки двух видов.

— Давай в подробностях. Почему не сообщил?

— Як ни? Передав, та тилькы звъязного хлопця в армію забрылы.

И он выдал все по новой — притихшие было после самосуда Лютого самостийники зашевелились, но до серьезных акций еще не сподобились. Зато потребовали сместить Савву с поста начальника милиции, как сотрудничавшего с Советами. Это совпадало с гетманской политикой — назначать командирами бывших офицеров, которых с каждым днем становилось все больше и больше.

— Ось мене и турнулы, — Савва хлебнул чайку и полез за кисетом.

— А откуда столько офицеров взяли?

— Та з Росии тикають.

При благосклонном отношении Скоропадского к «белой идее» на Украину из России бежали толпами, один только Киев принял несколько десятков тысяч офицеров, не считая Одессу, Харьков, Екатеринослав и прочие города и веси.

Вот их и пристраивали — кого в новую гетманскую армию (полученную методом переименования «украинизированных» частей старой императорской), кого в старосты, кого в державну варту и на другие должности.

— И как?

— Покы що ничого, терпымо. Тилькы мало хто украинською розмовляе.

Ну да — «Я ду́маю… дума́ю… думова́ю…» — как зло высмеивал Булгаков устами поручика Шервинского.

В общем, как ни просили за Савву селяне, упирая на «при нем порядок был, грабежей не было!», его спихнули и разжаловали даже не в наказные, а в рядовые вартовые. Совет и остатки ревкома, земельный комитет и все прочее полностью разогнали, не помиловав и профсоюзы. То есть официально, через указы в газетах, их не запрещали, но прижали вполне заметно.

— Понятно… Ну что же, на железной дороге нам глаза очень нужны, ты, главное, не теряйся, связного мы пришлем.

— Це добре, — мы хлопнули по рукам и разошлись.

Эх, хорошо в Дибровском лесу! Дубы — высаженные и природные в котловинах — осины, клены, ясени, на песчаных почвах сосна и белая акация, цветок эмиграции. Красота — сиди себе, охоться потихоньку да радуйся.

Но каждый день из леса выбирались хлопцы — кто в разведку, кто тайно проведать родных, кто найти подход к новоназначенным чиновникам и стражникам. Изредка приводили гостей, приносили новости. Дошла, наконец, весточка от Щуся — он с братишками ушел из Севастополя в Новороссийск на крейсере «Прут», бывшем турецком «Меджидие».

Немцы активно устанавливали собственные порядки — разогнали Советскую республику Тавриды, вышибли красногвардейцев из Таганрога и вообще отвесили по щщам «фронту» товарища Антонова, отчего установилась демаркационная линия, а повдоль нее — нейтральная зона, где стороны не держали войска.

Донская советская республика тоже закончилась: отряд Дроздовского, несмотря на потерю броневика в бою с нами, взял Ростов, а чуть позже и Новочеркасск, совместно с казачьими отрядами генерала Краснова.

На Украине же скопилось изрядно польских войск, целый «2-й корпус», что изрядно нервировало немцев, тем более, что восемь тысяч хорошо вооруженных поляков застряли под Каневым, всего километрах в ста от Киева. Немцам пришлось в середине мая устраивать настоящее сражение, с приличными потерями, но результата они добились — часть корпуса рассадили по лагерям военнопленных, часть рассеялась.

Увидев, что немцы без малого получили по сусалам, возбудились украинские эсеры, и в начале июня полыхнуло в соседнем с Каневским уезде.

— Они два немецких отряда разбили и Звенигородку взяли! — размахивал руками Задов. — А мы сидим, как мыши под веником!

В яме, под навесом из веток, трещал костерок, на огне булькал здоровенный медный чайник, а штаб обсуждал перспективы.

— А сколько там немцев было? Рота? — скептически возразил Вдовиченко. — Роту разбить не так уж и сложно. А у нас в Покровском две роты, да в Чаплино еще три, за час на подмогу доберутся.

— Не знаю пока, — сбавил обороты Лева. — Только немцы в Синельникове троих повесили!

— И в Волновахе семерых, — зло добавил Голик. — Еще таблички повесили на грудь «Разбойники».

Я сжал зубы — похоже, это у немцев врожденное, и это пока цветочки, ягодки лет через двадцать могут быть.

— За что повесили?

— По-разному. У кого помещичье нашли или оружие, кто зерно сдавать отказался, двое отстреливались, их прямо ранеными