из соседей непременно скажет: «Ах, какой юный! Совсем мальчик! Отчего же он умер?» И ему ответят: «Как! Вы не знаете? Он умер оттого, что увидел Галю Кондратьеву». И сама Галя, заплаканная, с лицом, закрытым черной вуалькой, положит мне на грудь трогательный букет красных гвоздик…

И вот лишь случайность, чудо, неземное везение спасло меня от неизбежной смерти… И я ее увижу!

Даже если было воскресенье, эта блаженная мысль не покидала меня. Ведь я знал, что увижу Галю во дворе соседнего восьмиэтажного дома, когда она выйдет. Смысл этого слова решительно недоступен для взрослых: для них это иностранный язык. Но я-то этот язык понимал. Когда девочки ей крикнут со двора: «Кондратьева, выходи!» – она – там, у себя дома – подойдет к окну, немного манерно дернет плечиком в ответ на их вызовы и все-таки выйдет.

Взрослый мог бы добавить: «Выйдет гулять», но нам добавления не требовалось. Выйдет – и точка. Этим все сказано.

Если моросит дождь и ее не пускают (еще одно иноязычное слово, недоступное взрослым, которым вечно надо объяснять, кто не пускает, куда и почему), то у Гали найдется предлог – вынести ведро. Что значит вынести ведро, тоже не всем понятно. Поэтому следует добавить, что ведро не просто выносят, а выносят в мусорный бак или на помойку. И не само ведро, стоящее на кухне под раковиной, а скопившийся в нем мусор, который из ведра вываливают, вытрясают, постукивая им о край мусорного бака.

А за это время – время постукивания – можно вдоволь нашептаться с девочками, обсудить с ними важнейшие события мировой закулисы. Как то: позовет ли английская королева (Нина Шапкина) к себе на день рождения и если позовет, то кого именно; выкатит ли во двор Зара Абдуллаева свой новый велодрын (велосипед) и даст ли покататься; выдаст ли противная Макарова свой секрет – накрытые стеклышком и закопанные в землю лепестки ромашек – или не выдаст.

А потом ведро споласкивают под краном для дворницкого шланга и уносят домой; ставят на свое место под раковину и в окно досылают последние знаки подругам, выражающие отношения к Шапкиной, Абдуллаевой и Макаровой…

И всем этим обсуждениям (в том числе и знакам из окна) я – хоть и издали, с мальчишеской половины двора – свидетель умиленный, сопричастный всем секретам и тайнам.

III

И вот осенью сорокового года, перед самыми ноябрьскими, в среду (Седьмое ноября падало на четверг) случилось ужасное и непоправимое: Галя Кондратьева не пришла в школу.

Непоправимое не только для меня, но и для Вовки Ухогорлоносова (вообще-то, он был Носов, но так уж его прозвали), моего закадычного приятеля. Вовка во всем мне рабски подражал. Он читал те же книги, что и я, и если я не дочитывал, то и он стопорил на той же странице. Он нарочно заикался, чтобы уподобиться мне, хотя моего заикания никто не замечал, а его дразнили заикой.

Он, как и я, тоже был влюблен в Галю, а мог бы с таким же успехом любить Катю, Олю, Свету – лишь бы я показал ему пример.

Впрочем, успехи у нас обоих были плачевными: красавица Галя нас просто не замечала. Вернее, замечала лишь как противных мальчишек, своих одноклассников и уж никак не поклонников.

Поговаривали, что поклонником ее был один семиклассник, с которым они даже целовались, и этот буржуазный, классово нам чуждый поцелуй обсуждался на совете отряда. Галю обличали и стыдили. Она стояла вся красная и в слезах. После этого они с семиклассником рассорились.

Семиклассник хотел из-за этого прыгнуть в противогазе с крыши нашей школы и насмерть разбиться (или задохнуться от нехватки воздуха). Вот это настоящий поклонник – не нам чета.

Хотя в учительской, за всякими разговорами и пересудами (учителя о своих учениках говорят больше, чем ученики о них), поклонниками нас называла старушка Агриппина Евграфовна. Она преподавала старшеклассникам Горького и Маяковского с редкими упоминаниями Пушкина и обоих Толстых – Льва Николаевича и Алексея Николаевича (на третьего Толстого и прочих второразрядных писателей времени никогда не хватало: это называлось у нее русской литературой). Все учителя молча соглашались признать нас поклонниками, а историк Вадим Вадимович, обращаясь к Агриппине (ее отчество чаще всего забывали), добавлял к этому саркастическое уточнение:

– Огнепоклонники, моя дорогая!

– Почему же огне?.. Они что – поклоняются огню?

– Да-с, приходится признать, что в девяносто третьей школе отмечен случай явного огнепоклонства.

– Ах, не шутите так! С огнем играть нельзя. А то ваш предшественник, знаете ли, доигрался…

Всем была известна судьба прежнего историка. Поэтому Вадим Вадимович спешил оправдаться:

– Обещаю учесть вашу рекомендацию. Разумею, что оные молодые люди поклоняются не огню, а этой красавице Гале Кондратьевой, дочери известного литературного критика.

– Вот так-то лучше, мой друг. Хотя вы забыли упомянуть, что красавица у нас одна – партия.

И вот в среду красавица (конечно же, Галя, а не партия, поскольку партия есть всегда и везде) не пришла… Для нас обоих это был страшный удар. Лишь только мы открыли тяжелую дверь школы, обитую понизу медью, чтобы ее не пятнали грязные башмаки (я открывал, а Вовка придерживал), как оттуда дохнуло, повеяло, потянуло, словно зябким сквозняком: не пришла… не пришла…

Как мы, собственно, об этом узнали? Нам никто об этом не сообщил с интимной доверительностью, не отозвал в сторону, не шепнул на ухо. Но стены нашей школы были другими, дощатый крашеный пол, лестница, ее ступени и вытертые задами перила, щиток с расписанием уроков, таблички на дверях классов – все другое, тусклое и безнадежное.

И в нашей классной (теперь же еще и пыточной) комнате место за партой, где обычно сидела Галя, – другое. Вернее, этого места просто не было, поскольку оно могло быть лишь только вместе с Галей. Мы даже не смотрели в ту сторону, как не смотрят в пустоту.

Последняя надежда нас озарила, когда я вспомнил про Галино пальто. Мы с Вовкой пальто еще не надевали (отбивались от всех попыток матерей на нас его напялить), а до первых снегов и морозов носили одинаковые куртки «Москвошвея», купленные родителями в ГУМе. И считали это мальчишеской доблестью (как и то, что не поддевали под школьные брюки кальсоны).

Галя же, как и все девочки, на улице куталась в пальто. Таких пальто в ГУМе не продавали: их могла сшить только портниха, и не простая, а дорогая, или генеральская, так это пальто ей шло. И вешала его Галя всегда на один и тот же крючок –