приемная, то господин с повязкой — заведующий приемной? — поинтересовалась душа Кюхельбекера.

— Точно так! — подтвердил демон.

— И значит, где-то есть еще секретариат политического секретаря, есть политический секретарь, есть заведующий личной канцелярией и есть личная канцелярия директора Канцелярии Сильных Мира Сего, а в личной канцелярии имеется отделение «А»? В существовании самого директора Канцелярии Сильных Мира Сего я, по понятной причине, не сомневаюсь.

— В этом сомневаться не приходится! — подтвердил демон с лучезарной улыбкой, словно радуясь такой небывалой сообразительности. Все обстоит так, как вы говорите, и мне поручено сопровождать вас для того, чтобы поскорее преодолеть все инстанции на пути к цели. Чтобы бюрократические препоны, так сказать... Между прочим, сочинения Кюхельбекера не были опубликованы при его жизни не только оттого, что царь не хотел... — Это «царь не хотел» было выделено непередаваемым тоном. — Царь, может быть, и захотел бы, и дозволил бы, и милостив был бы, и... — Чичероне понял, видно, что перебрал по части сослагательных наклонений, и закончил неожиданным восклицанием: — Но бюрократия, русская бюрократия!..

— Вы просто болтаете или что-то знаете наверняка? — загорелась узнать душа Кюхельбекера о скрытых пружинах, кои влияли на ее существование в земной жизни.

— В сферах, где мы с вами сейчас находимся, болтать не принято, — назидательно сказал чичероне. — Извольте побыть у стены, пока я буду оформлять литер. — И заорал на курьеров: — Пропустить! Дело первостепенной важности! — И энергично заработал локтями, проталкиваясь к столу одноглазого демона.

Душа Кюхельбекера отодвинулась к стене и понемногу опять предалась воспоминаниям. Сколько усилий приложил Кюхельбекер, чтобы опубликовать написанное в тюрьмах и ссылке, — верил истово: мир узнает и обновится к лучшему. Ради того сочинял, а если б не сочинял, то погиб бы!

После восстания его приговорили к отсечению головы, потом заменили казнь пятнадцатью годами каторги, потом каторгу одиночным заключением в крепостях. Он в тонкостях изучил их географию, его маршрут позволял сделать это: Петропавловская крепость — Кексгольмская крепость — Шлиссельбургская крепость — Динабургская крепость — Вышгородский замок в Ревеле — Свеаборгская крепость — Акшинская крепость; последняя, место «вольного» поселения, уже в Сибири. И — чудо! — при перевозке из Шлиссельбурга в Динабург, на маленькой станции Залазы, пока ждали лошадей, — встреча с Пушкиным. Семь с половиной лет не виделись, но Пушкин сразу узнал его — хотя был он в арестантской фризовой шинели, в затертой, по случаю доставшейся высокой медвежьей шапке да украшен клокастой бородой. Они бросились друг другу в объятия, и Кюхельбекеру стало дурно. Последнее, что запомнил, как их растаскивают жандармы и яростный крик Пушкина:

— Что они с тобой сделали, Вильгельм! Что они сделали!

Очнулся он уже в тележке, несущейся во весь опор.

Эта случайная минутная встреча стала лучшим воспоминанием двадцати с лишним лег жизни, отмеренных ему после 14 декабря. Что-то она в нем переменила. Ведь мнилось порой: жизнь кончена и за пределами каземата одно только бесконечное поле с идущими по нему тюремными этапами да парящими над ним тенями воспоминаний. Но, оказывается, жизнь продолжалась, и он воочию убедился, что в ней по-прежнему есть Пушкин; а где-то здравствует веселый эпикуреец Дельвиг, и творит свои великие кавказско-персидские дела Грибоедов, и живы, живы, но сломлены духом Бестужев, Одоевский и Пущин. Жизнь продолжалась, и он тоже захотел жить. Единственным способом жизни в крепости могло быть сочинительство, и он писал, писал, писал — как только разрешили бумагу и перья, — писал день и ночь.

Одна незадача: ничего, почти ничего, из написанного опубликовать не удалось. Спасибо Пушкину за две части «Ижорского» и «Русский Декамерон» — Бог весть, сколько усилий это стоило Александру! Кто бы еще решился так, с риском навлечь на себя высочайший гнев, обратиться ради сочинений опального друга к самому императору...

— Ваше благородие... ваше благородие!..

Душа Кюхельбекера отбросила застившие взор воспоминания и увидела прямо перед собой демона-уборщика. Тот стоял, оттопырив руку с веником, и глядел на нее во все глаза.

— Я узнал вас, ваше благородие! — выпалил демон.

— А я вас что-то не припоминаю... — сухо ответила душа Кюхельбекера.

— Ну как же, приглядитесь, ваше благородие, мне ведь облик оставлен прижизненный! Я бывший унтер-офицер Григорьев, который опознал и арестовал вас в Варшаве. То есть не вас, а ваше тело, но сие в данном случае есть формальное уточнение...

— Тогда опознали, а нынче обознались...

— Быть не может! — Демон закатил глаза и процитировал по памяти булгаринское описание Кюхельбекера: — «Росту высокого, сухощав, глаза навыкате, рот при разговоре кривится, бакенбарды не растут, борода мало зарастает, сутуловат и ходит, немного искривившись, говорит протяжно...» Сколько лег прошло, а помню! Ведь если бы не я, ваше благородие, вы бы за границу утекли, и кто знает, как бы все у вас повернулось! Роль моя в вашей судьбе велика!..

— Вы хвалитесь этим поступком, словно он чем-то был хорош, — сказала душа Кюхельбекера, неожиданно возвратив форму оставленного тела. — И перед кем — передо мною. Не странно ли это?

— Хорош или плох — не нашего с вами ума дело, но зато роль сыграна — пусть маленькая, но роль, коя упоминается в Книге Судеб! О, не каждому суждено...

Но в этот момент к ним подлетел чичероне Ах и ткнул бывшего унтер-офицера в бок кулаком.

— Виноват-с! — признал свою ошибку демон, отлетел в сторону и с удвоенной силой заработал веником.

— Получен литер непосредственно в отделение «А»! — возгласил чичероне. — Поставим нужную печать в секретариате политического секретаря, а там по прямой!

Они пронзили стену сферы, пересекли коридор и оказались в другой сфере, еще большей, нежели предыдущая. Посреди ее, соблюдая форму птичьего клина, висело несколько десятков столов, над и под которыми кишмя кишели все те же неистребимые курьеры. Ах подтащил душу Кюхельбекера к главному столу чиновничьего клина и рявкнул:

— Печать!

Тут же перед сидящим за столом демоном материализовалась гербовая бумага. Демон коротко взглянул на нее и что было сил ударил ладонью. На бумаге появился оттиск, и Ах потащил душу Кюхельбекера дальше.

Когда они опять полетели по коридорам — на этот раз совершенно пустым, если не считать стоящих в нишах демонов -стражников, — душа Кюхельбекера сказала:

— Вы, помнится, говорили что-то об участии русской бюрократии в моем деле и как будто выгораживали царя...

— О, да! — оживился чичероне. — Доподлинно