что для нее это все равно выглядело как холодность.

Как будто ее перестали хотеть.

Перестали видеть.

Как будто с рождением ребенка ты не приблизился, а отошел еще дальше.

И она, вероятно, решила, что дело в ней.

Или в том, что дочь что-то изменила не так, как надо.

Ты понимаешь это сейчас?

Он закрыл лицо руками.

Ненадолго.

Потом опустил их.

— Да.

И это, пожалуй, одна из немногих вещей, которые я уже не смогу исправить никаким действием.

Я кивнула.

— Верно.

Тишина снова легла между нами.

Но теперь уже не как камень.

Скорее как открытая рана, которую оба, наконец, перестали прятать под одеждой.

Он заговорил первым:

— А ты?

Когда начала чувствовать… ее?

Не только память.

Именно присутствие.

Слияние.

Когда перестала быть просто женщиной, попавшей в чужое тело?

Хороший вопрос.

Страшно хороший.

Я долго смотрела в огонь, прежде чем ответить.

— Не было одной точки, — сказала наконец. — Сначала это была просто чужая жизнь, в которую я врезалась на полной скорости.

Потом — раздражение. На вас. На двор. На это тело. На весь чертов север.

Потом — сочувствие.

Потом — злость уже за нее, а не только от себя.

Потом Лиора.

Потом зеркало.

Потом лед.

А потом…

— Что?

— Потом я поняла, что перестала думать о ней в третьем лице, когда речь заходит о самых больных местах.

Он не перебил.

Очень правильно.

— И это меня пугает, — продолжила я тише. — Потому что чем глубже я иду в ее память, тем меньше остается вопроса, где заканчивается она и начинаюсь я.

А если к этому еще прибавить корону, цену, дом и все остальное…

Иногда я боюсь, что в какой-то момент уже не смогу отличить, что чувствую сама, а что чувствует через меня весь этот проклятый род.

Он ответил не сразу.

— Отличишь, — сказал наконец.

— Какая уверенность.

— Потому что ты споришь с домом.

Она бы уже нет.

Не в таком виде.

Не так.

Я перевела взгляд на него.

— Ты уверен?

— Да.

— Ты слишком веришь в мою невыносимость.

— Это не вера.

Это наблюдение.

Я все-таки усмехнулась.

На этот раз по-настоящему.

Коротко.

Но живо.

И, наверное, именно это немного спасло нас обоих от того, чтобы разговор окончательно утонул в боли.

Он смотрел на меня секунду дольше, чем следовало.

— Вот это я тоже помню, — сказал тихо.

— Что именно?

— Как ты смеешься, когда уже почти все потеряно, но еще не до конца.

Это всегда было самым опасным.

Потому что именно после такого смеха ты обычно делала что-то, от чего у всех вокруг потом не оставалось спокойствия.

Я подняла брови.

— Значит, даже в прошлой версии я была невыносима.

— Да.

И по-своему…

— Не продолжай.

— Почему?

— Потому что у нас и так слишком много проблем, чтобы ты сейчас начинал говорить теплым голосом о женщине, которую однажды сам же оттолкнул.

Мне это не поможет.

Он принял удар.

Даже не поморщился.

— Хорошо.

Но я уже знала: не хорошо.

И он тоже.

Потому что между нами впервые прозвучало не просто объяснение прошлого, а нечто почти похожее на признание того, что это прошлое не было пустым.

А значит, и настоящее теперь нельзя будет так легко держать в холоде.

Я поднялась первой.

Прошла к окну.

За стеклом снег все еще шел.

Тихий. Настойчивый.

— Скажи мне еще одну вещь, — произнесла я, не оборачиваясь.

— Какую?

— Когда Эйлера появилась рядом с тобой, ты уже знал, что я почти исчезла внутри?

И что дом начал принимать это как норму?

Или ты действительно позволил другой женщине войти в наш — ее — дом, не понимая до конца, как это выглядит?

Он подошел ближе.

Не вплотную.

Достаточно, чтобы голос дошел без усилия.

— Я знал, как это выглядит, — сказал глухо. — И все равно позволил.

Потому что рядом с Эйлерой тогда начала всплывать информация, к которой мне иначе не добраться.

Через нее шли люди старой сети.

Лекарские хвосты.

Бельевые переходы.

Отголоски храмовой службы.

Я думал, что смогу использовать ее и не пустить дальше, чем нужно.

А потом…

— А потом ты, как обычно, решил, что контролируешь глубже, чем на самом деле.

Он замолчал.

Потому что спорить тут было не с чем.

Я повернулась.

— Значит, и это было не просто изменой.

Это снова было “я вынесу еще один компромисс ради правды”.

— Да.

— Боже, как ты умеешь портить даже то, что могло бы быть банально и потому переносимо.

На этот раз он действительно выдохнул почти смешок.

Без веселья.

Но все же.

— Знаю.

Я смотрела на него и чувствовала странную смесь.

Усталость.

Ярость.

Сочувствие.

Недоверие.

И опасное, очень опасное тепло от того, что мы наконец говорили о самом страшном без свидетелей и без роли.

Это надо было заканчивать.

Иначе поздний разговор превратится в позднее что-то еще.

А это было бы катастрофой.

— Хватит на сегодня, — сказала я.

Он кивнул.

Сразу.

Понял.

— Да.

Но не ушел.

Я чуть прищурилась.

— Ты чего ждешь?

— Что ты попросишь меня остаться.

Или прикажешь уйти.

Одно из двух.

Какая дерзкая честность.

Я медленно подошла к столу, собрала письмо и пластину, спрятала в шкатулку, закрыла ее ключом и только после этого ответила:

— Я хочу третьего варианта.

— Какого?

— Чтобы ты ушел сам.

Не потому, что я тебя прогоняю.

И не потому, что надеешься, будто я все же попрошу остаться.

Просто сам понял, что если задержишься еще на десять минут, поздний разговор станет уже не разговором.

А мне это сейчас не нужно.

Он смотрел очень внимательно.

Потом медленно кивнул.

— Хорошо.

На этот раз он действительно пошел к двери.

Уже у порога остановился.

Не оборачиваясь, сказал:

— Для протокола:

я ревную не Каэла как мужчину.

Я ревную ту легкость, с