аптекаря – она приходила раз в неделю на протяжении почти трех лет. И потому я могу приготовить любое лекарство для нашего дома. Лучше, чем Сура.

Тот поднял бровь, соглашаясь – гордый учитель? – и Танар довольно тряхнула головой.

Улыбка Пенрика почему-то стала вымученной.

– Готовить вы тоже умеете?

– О да. Матушка согласна, что я должна освоить все, что только смогу. Потому что, даже руководя слугами, ты должен понимать, что они делают. И кто знает, чем придется заниматься жене офицера?

– У жены генерала, без сомнения, будет подобающая помощь, – заметил Боша, словно повторяя аргумент из прежнего, бесплодного спора.

Никис рассмеялась.

– Так думают все. Полагаю, Танар лучше понимает, что к чему.

– Матушка заключила со мной сделку, – объяснила Танар. – Она наймет мне наставника по любому предмету, какой я выберу, а я, в свою очередь, буду изучать ее бухгалтерию, которая мне не нравится. Все получилось как нельзя лучше. За исключением подковывания лошадей.

– Подковывания лошадей? – переспросила Никис.

Даже она не слышала этой истории. Боша, который, очевидно, слышал, прикрыл рот рукой.

– У нас был очень терпеливый старый пони и очень терпеливый старый кузнец, но даже они к вечеру потеряли терпение. Не думаю, что смогу подковать лошадь, но готова биться об заклад, что, если моя лошадь когда-нибудь потеряет подкову, я смогу прибить ее на место так, что бедное животное не охромеет. Хотя бы это. – Она огляделась. – Но больше всего мне нравится мастерская.

Никис велела Пену разжечь печь. Они с Танар надели фартуки и принялись смешивать образцы красок. Потом заставили Пена сесть на табурет и снять рубашку, проверяя краски на его коже, пока не добились оттенка, близкого к коже Никис. Пока Танар готовила краску для кожи в большем объеме, Никис, уже занимавшаяся этим прежде, принялась втирать чернильно-черную краску в распущенные волосы Пенрика.

– Какая жалость, – пробормотала Танар, глядя через плечо на это занятие.

– С тех пор как я оказался в Седонии, мои волосы столько раз перекрашивали, что я удивлен, как они еще не выпали, – со вздохом сказал Пенрик. – Возникает соблазн побриться наголо в целях самозащиты.

– Даже не думай, – сказала Никис и дернула за прядь, забыв, что ей должно быть все равно. Пен, мерзавец, заметил это и подавил улыбку.

– С моим закрепителем эти краски выдержат несколько дней мытья, – сказала Танар. – Будьте аккуратны и не испачкайте ими что-нибудь заметное.

Когда они приступили к обработке кожи, Танар и Боша скрылись за дверью, ведущей на галерею. Никис, пытаясь не думать об этом предлоге прикоснуться к Пену, покрасила его лицо, шею, руки и плечи, а потом принялась за длинные ноги, продвигаясь от ступней к коленям.

Пен сглотнул. Никис приготовилась услышать неведомо что – как только ему взбрело в голову заявить, что он ищет ее расположения? – но он внезапно спросил:

– Ты знала, что Боша носит отравленные ножи?

– Я знала, что он вооружен. То есть, должен быть вооружен. Насчет прочего не знала.

Хотя, по мнению Никис, в этом был смысл. Проигравшему в схватке евнуху не следовало рассчитывать на милосердие, и он не мог подвести свою подопечную, Танар.

– Как думаешь, Танар готовит для него яды?

Никис задумчиво наклонила голову.

– Очень может быть. Ей нравится думать, что она чем-то ему помогает, в благодарность за все то, что он делает для нее.

– Тебя это не тревожит?

– Это очень полезное умение для женщины, которая вследствие брака или несчастливого случая вполне может оказаться при императорском дворе в Тасалоне. Это самое ядовитое место из всех, где мне доводилось бывать, и аптекари здесь ни при чем.

– Можно посочувствовать мужу, который ей не понравится. Ты не волнуешься за Аделиса?

Губы Никис дрогнули.

– Не особо. Аделис не из тех мужчин, кого хочется отравить. Он из тех, кого хочется стукнуть сковородкой по голове.

Пенрик согласно фыркнул.

– И это говорит его любящая сестра. Ты когда-нибудь так делала?

– Нет, с тех пор, как нам исполнилось двенадцать. – И после паузы добавила: – Потом он вырос слишком высоким, чтобы я могла дотянуться. Плохой угол для замаха.

– Я буду иметь это в виду.

– Тебе ничего не грозит. Ты еще выше.

Смешок. Но потом, к досаде Никис, он поднялся, оставив ее с перемазанными краской пальцами, и принялся изучать шкафы. Пауза, знакомое щелканье – и он распахнул одну дверцу и заглянул внутрь.

– Эй! Полагаю, они не просто так заперты!

– О, ты права, – выдохнул он. – Его голос был слишком довольным. – Что ты об этом думаешь, Дез?.. Правда?.. Хм.

– Хватит шпионить, – сказала Никис и подпортила возмущенный эффект, добавив: – Кто-то может вернуться.

Кинув долгий взгляд внутрь, он, к облегчению Никис, снова закрыл шкаф и даже потрудился запереть его.

– Ты не можешь расхаживать пегим. Вернись сюда.

Он покорно вернулся, сел и снова вытянул ноги.

– Интересно.

И молчал, пока она не сдалась и не проворчала:

– Ну ладно, что там? Тебе явно не терпится рассказать.

– В основном быстродействующие паралитики, если верить Дез. Как говорится, смерть зависит от дозы. Едва ли количества в желобке лезвия хватит, чтобы убить. Хитрый мерзавец.

Подумав, Никис откликнулась:

– Верно. Боша нужно нанести всего один порез, чтобы замедлить противника. А потом, при необходимости, заколоть его. И никто никогда не узнает про яд. А если кто-то отнимет у него кинжал, то не сможет убить его им. По крайней мере, не сможет убить ядом.

Уже открывший было рот Пенрик жалобно сказал:

– Я сам собирался это объяснить.

– Нет необходимости. Ты когда-нибудь слышал толпу пьяных солдат, похваляющихся своими достижениями? От них многое можно почерпнуть.

Хотя мужчины этого не замечали.

– Сбежав в весьма юном возрасте от моего брата, Целеустремленного-Наемника-Дрово, я старался избегать подобных компаний.

– Счастливчик.

Пен сидел и сушился, а Никис обмахивала его, чтобы ускорить процесс, когда Танар и Боша вернулись, неся в руках ворох одежды. Оказалось, они одолжили ее у старших служанок, серьезных и почтенных. Ключевым фактором отбора, после того как Никис и Танар завернули еще влажные от краски волосы Пена в ткань и занялись примеркой, оказалась длина, но ему требовался всего один наряд. Пен намного ловчее превращался в даму, которую назвал Преподобной Ручией, чем в первый раз, когда пытался одеться куртизанкой Мирой – и, возможно, воскресить ее к жизни. Схватывал ли он все налету – Никис знала, что так и есть, – или Ручия просто была ближе ему по духу? Или все его внутренние дамы присутствовали в нем в равной степени?

Посередине процесса Боша, которому отлично удавалось скрывать веселье, хотя Пен определенно заметил несколько