Он повёл меня по скрипучим, тёмным коридорам усадьбы, которая пахла бедностью и забвением. И привёл к её комнате.

Она сидела у окна, спиной ко входу. Не обернулась, не вздрогнула от шагов. Как будто погружённая в какую-то бездну внутри себя. Платье на ней было простым, волосы собраны в пучок.

Эола горбилась, будто невидимая тяжесть придавила её к стулу. В комнате было почти пусто, лишь самый необходимый скарб.

А еще, стояла тишина, густая, как кисель.

— Эола, дочь, — голос Эшворда дрогнул. — Поговори с его светлостью.

Она медленно, будто через силу, повернула голову. И я увидел её лицо. Не красоту — её я отметил потом. А выражение боли, застывшей на ее лице. Она смотрела на меня, ее взгляд был полон вызова, какого-то внутреннего огня, ярости, но все это будто было направлено на саму себя. Она даже не замечала меня, пока я не подошел ближе, будто я был всего лишь еще одним предметом в ее комнате.

— Твой отец говорит, ты знаешь, как лечить проклятье. То, что было у твоего брата. — начал я, стараясь говорить ровно. — Это правда, что ты смогла его вылечить и помогла ему уехать?

Она молчала так долго, что я решил, она не ответит вообще. Потом её губы чуть дрогнули.

— От этого проклятья… есть только одно лекарство… — сказала она со злостью.

Во мне что-то ёкнуло. Надежда, острая и мучительная.

— Какое? Как его получить? — я не смог сдержать нетерпения.

— Я не хочу об этом говорить. — внезапно заявила она.

И в ту же секунду, прежде чем я успел что-то сказать, её отец вклинился в пространство между нами. Эшворд, этот жалкий алкаш, вдруг ожил и в его мутных глазах загорелся лихорадочный блеск — но теперь в нем читалась не только надежда, но и отвратительная алчность.

— Вообще-то, ваша светлость, за такой секрет полагается награда, — пролепетал Эшворд, потирая потные ладони.

Его мутные глаза бегали между мной и дочерью, в них не было ни капли отцовской заботы — лишь расчёт, липкий и нетерпеливый.

Ярость, острая и мгновенная, ударила мне в виски.

Этот жалкий червь торговался? В тот момент, когда я был так близок?

— Награда будет! — прошипел я, с трудом сдерживаясь, чтобы не швырнуть его через всю комнату. — Как только она расскажет. И как только это средство подействует. Никак не раньше.

Но Эшворд, к моему изумлению, не сник. Он выпрямился, и в его сгорбленной фигуре появилась какая-то гнилая убеждённость пьяницы, нащупавшего слабину.

— Нет-нет, ваша светлость, не могу я на это пойти. — Он качнул головой, делая вид, что сокрушается. — Это же секрет. Секрет, который вы искали так долго. Что, если она расскажет, а вы… передумаете? Нет, доверие должно быть подкреплено чем-то весомым.

Я разрывался.

Часть меня требовала снести ему голову за такую наглость. Сжечь этот проклятый сарай дотла и вырвать правду силой. Но другая часть, та, что измучена болью и годами безнадёжных поисков, шептала: «Что тебе стоит его цена? Ты готов был отдать половину своих сокровищ любому шарлатану. Почему бы не откупиться от этого ничтожества, если за этим стоит реальный шанс?»

Эта внутренняя борьба была короткой, но яростной.

— Чего ты хочешь? — вырвалось у меня.

Он проглотил комок, его глаза забегали. Он выпалил, словно боясь, что смелость его покинет:

— Баронства. И... чтобы вы взяли Эолу в жены.

Я не сдержался. Рык вырвался из моей груди, нечеловеческий, полный такой ярости, что Эшворд отпрыгнул к стене, побледнев как смерть.

Жениться? На его дочери?

Это было уже не наглость. Это было оскорбление.

Ярость, которую я сдерживал, рванулась наружу. Воздух вокруг меня сгустился, затрещал. Я видел, как Эшворд трясся от страха, но при этом, не сдавался.

— Иначе — нет согласия! — выкрикнул он, прячась за спину дочери, как за щит. — Она... она ничего не скажет без моего слова! Клянусь!

Мой взгляд метнулся к Эоле.

Она все так же сидела, не двигаясь, будто все это просходило не на ее глазах, а где-то в параллельном мире. Но в глубине её глаз я уловил… что-то сродни презрению.

Только к кому?

К отцу? Ко мне? К этой всей ситуации?

Это было невыносимо.

И в этот момент, глядя на неё, что-то во мне перевернулось.

Я испытал что-то странное. Не жалость. Не желание. Скорее, отчаяние. Глухое, всепоглощающее, которое на миг заглушило всю мою прошлую ярость.

Что для меня значат титул и брак, если они — цена за избавление от вечного кошмара?

Баронство? Пыль. Эта девушка? Молчаливая невольница с глазами бунтарки. Если в ней правда есть знание, то брак станет лишь формальностью. А потом... потом я дам ей деньги и пусть отправляется куда хочет. Мне уже будет не до нее.

— Хорошо, — сказал я, и это слово прозвучало как приговор. — Готовь бумаги. Но знай, — я шагнул к нему, и он съёжился, — если это окажется ложью, твоя смерть будет долгой и мучительной.

Я забрал её в тот же день.

Эола не проронила ни слова. Не попрощалась с отцом. Не взглянула на усадьбу. Она просто вошла в карету и села, уставившись в свои руки. И всё время, что я пытался её разговорить, добиться хоть чего-то, она лишь уходила всё глубже в себя.

Сначала я действовал осторожно, давая ей время прийти в себя, потом уже действовал более решительно — с угрозами, с отчаянием. Но это как-будто только подстегивало ее. Она по-прежнему не давала мне ответов — вместо них я слышал лишь дерзкие, почти издевательские отказы.

Эола не боялась меня. Вернее, боялась, но этот страх был погребён под чем-то более сильным — упрямством, ненавистью, чем-то, чего я так и не смог понять.

Пока однажды это не закончилось дерзким немыслимым побегом.

И вот я здесь.

Спустя месяцы.

Фактически в той же точке. Я снова поймал её. И она снова смотрит на меня — все тем же дерзким, ясным, полным вызова взглядом. Снова отказывается открыть то, что, как я теперь почти уверен, она знает.

То самое отчаяние, которое я испыталу Эшвордов, чёрное и густое, снова подкатывает к горлу, смешиваясь с яростью.

Я опять в тупике. История повторяется. Этот замкнутый круг не разорвать.

Моё терпение, и без того висевшее на волоске, вот-вот оборвётся.

— Говори! — рычу я,