а может, и нет. Сам знаешь: рано или поздно все равно пройдет. Скоро опять станет тяжело на душе. Судя по всему, неплохой рассказ должен получиться, говорит она. Но даже если и так, я ничего не хочу об этом знать.

Я прощаюсь с ней. Больше она не говорит мне ни слова. Какое-то время смотрит себе на руки, потом прячет их в карманы платья. Качает головой. Возвращается в дом и на этот раз закрывает за собой дверь.

Я трогаюсь с места и иду по тротуару прочь. На том конце квартала какие-то дети пинают футбольный мяч. Но это не мои дети и не ее. Повсюду одни сплошные листья, даже в стоке – и то их полно. Куда ни глянь, везде кучи этих листьев. Я иду, а они все продолжают срываться и падать с веток деревьев. Шагу не ступишь без того, чтобы в них не наступить. Кому-то придется порядком потрудиться. Кому-то придется взять метлу и все убрать.

Перевод Н. Михайлина

Менудо[45]

Я не могу спать, но, когда уверен, что моя жена Вики уснула, встаю и смотрю в окно спальни на ту сторону улицы, на дом Оливера и Аманды. Оливер уже три дня как уехал, но его жена Аманда не спит. Тоже не может.

Четыре часа утра, на улице ни звука – ни ветра, ни машин, даже луны нет, – только дом Оливера и Аманды с включенным светом, с кучами листьев под окнами.

Пару дней назад, когда я места себе не находил, я сгреб листья во дворе – нашем с Вики. Собрал все листья в мешки, завязал и выставил у обочины. Меня подмывало перейти улицу и сгрести там тоже, но я не решился. Это я виноват, что там так вышло.

С тех пор как Оливер уехал, я спал всего несколько часов. Вики видела, что я беспокойно слоняюсь по дому, и решила сложить два и два. Сейчас она лежит на своей стороне кровати, съежившись так, что занимает дюймов десять от ширины матраса. Ложась, она старалась устроиться так, чтобы случайно не перекатиться в мою сторону во сне. Она не тронулась с места после того, как легла, только всхлипнула и провалилась в сон. Она измотана. Я тоже измотан.

Я принял почти все таблетки Вики, но все равно не могу уснуть. Я взвинчен. Но может, если смотреть, я хоть мельком увижу Аманду, как она ходит по дому или смотрит из-за шторы, пытаясь разглядеть у нас, что получится.

А если и увижу, то что? Что с того? Что тогда?

Вики сказала, я спятил. Вчера она и похуже говорила. Но кто ее осудит? Я сказал ей – пришлось, – но не назвал Аманду. Когда речь зашла об Аманде, я уверял, что это не она. Вики подозревает, но я не назвал имени. Не сказал кто, хотя она допытывалась, а потом стала бить меня по голове.

– Какая разница кто? – сказал я. – Ты с ней незнакома, – соврал я. – Ты ее не знаешь.

Тут она и начала меня бить.

Я на взводе. Мой друг, художник Альфредо, так говорил о своих друзьях, когда у них бывал отходняк от чего-нибудь. На взводе. Я на взводе.

Все это безумие. Я знаю, но не могу не думать об Аманде. Прямо сейчас дела так плохи, что я даже начал думать о своей первой жене, Молли. Я любил Молли, думал я, любил больше жизни.

Я все представляю себе Аманду в розовой ночной рубашке, в которой она мне так нравится, и в розовых тапочках. Уверен, сейчас она сидит в большом кожаном кресле под латунным торшером. И курит сигареты, одну за другой. Рядом две пепельницы, и обе полные. Слева от кресла, рядом с торшером, столик, заваленный журналами, – обычными журналами, которые читают приличные люди. Мы все приличные люди, до известного предела. Сейчас Аманда, воображаю я, листает журнал, время от времени останавливаясь, чтобы рассмотреть иллюстрацию или карикатуру.

Позавчера днем Аманда сказала мне:

– Я больше не могу читать книги. У кого есть на них время?

Оливер уехал накануне, мы сидели в маленьком кафе в той части города, где заводы.

– Люди разучились вникать, – сказала она, помешивая кофе. – Кто сейчас читает? Ты читаешь? – (Я мотнул головой.) – Но кто-то все-таки читает. Видишь же все эти книги в витринах, и еще эти клубы. Кто-то читает. Кто? Я никого не знаю, кто читал бы.

Вот что она сказала, ни с того ни с сего, – то есть тогда мы говорили не о книгах, а о нашей жизни. Книги тут были ни при чем.

– Что сказал Оливер, когда ты ему сказала?

И тут до меня дошло, что наши слова, напряженные, настороженные лица – точь-в-точь как у героев дневных сериалов, которые я и не смотрел никогда, разве что включал и тут же выключал.

Аманда опустила глаза и покачала головой, словно вспоминать было невыносимо.

– Ты ведь не призналась, с кем у тебя роман, а?

Она снова покачала головой.

– Ты уверена? – Я ждал, пока она поднимет глаза от кофе.

– Я не назвала никаких имен, если ты об этом.

– Он сказал, куда уезжает и на сколько? – спросил я.

Мне было неприятно слышать самого себя. Я ведь говорил о своем соседе. Оливере Портере. Человеке, которого я помог выжить из дома.

– Куда, не сказал. В гостиницу. Сказал, организуй все, что надо, и изыди – изыди, сказал он, у него это по-библейски прозвучало – вон из моего дома, вон из моей жизни, у тебя есть неделя. Видимо, тогда он вернется. Так что нам надо решить кое-что очень важное, и очень скоро, милый. Нам с тобой надо определиться, и по-шустрому.

Теперь она смотрела на меня, и я знал, что она ищет на моем лице готовность быть вместе до гроба.

– Неделя, – сказал я.

Я взглянул на свой кофе – он уже остыл. Многое случилось за краткий срок, и мы пытались это осознать. Не знаю, о чем вечном мы думали, если вообще думали, в те месяцы, за которые наш флирт перерос в любовь, а затем во встречи для секса посреди дня. Как бы то ни было, мы влипли. Серьезно влипли. Мы не ожидали – и в мыслях не было – что будем посреди дня таиться в кафе, пытаясь решить подобные вопросы.

Я поднял глаза, и она стала помешивать кофе. Мешала и мешала. Я тронул