Но она меня впускает. И с виду даже не скажешь, что удивлена. Никаких рукопожатий, и уж тем более никаких поцелуев. Ведет меня в гостиную. Только уселся, а она уже несет мне кофе. И тут же принимается за свое. Говорит, как я ее мучил, как заставлял чувствовать униженной и беззащитной.

Сомнений нет: я снова дома.

Ты сразу почувствовал вкус к измене, говорит она. Тебе нравилось изменять. Нет, не так, говорит она. Во всяком случае, поначалу было не так. Тогда ты был другим. Да и я, пожалуй, тоже. Тогда вообще все было по-другому, говорит она. Нет, все началось, уже когда тебе стукнуло тридцать пять или тридцать шесть – ну да, примерно об ту пору, где-то в середине четвертого десятка. И понеслось. Спустил на меня всех собак. И так ведь здорово все обстряпал – просто загляденье. До сих пор небось собой гордишься.

Иногда мне становилось так больно и плохо, говорит она, что я готова была кричать.

Она говорит, что, уж коль скоро я решил ворошить прошлое, о плохом и печальном лучше и не вспоминать. Лучше напрягись и вспомни что-нибудь хорошее. Разве не было ничего хорошего? Да и вообще ей кажется, что давно пора сменить тему. Надоело все уже. Вот где уже сидит. Опять взобрался на своего конька. Что было – то было, потерянного не вернешь, говорит она. Трагедия? Да, трагедия. Бог свидетель, что для меня это была трагедия, да еще какая. Но к чему зацикливаться? Тебе самому разве не надоело копаться в этом старье?

Ради бога, говорит она, давай наконец забудем о том, что было. Не будем бередить раны. У тебя ведь наверняка есть еще что мне сказать, говорит она.

А знаешь что? – говорит она. Я думаю, что у тебя с головой стало не в порядке. Думаю, что ты свихнулся окончательно. Ну да, ты, конечно же, не веришь всему, что о тебе говорят, разве не так? Ни единому слову ни на минуту, говорит она. А знаешь, я бы могла им о тебе кое-что рассказать. Пришли их сюда ко мне, и я им такого понарасскажу.

Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? – говорит она.

Слушаю-слушаю, говорю я. Я весь внимание, говорю я.

А вот этого не надо, говорит она, я и так уже сыта этим по горло, придурок! Тебя вообще сегодня кто сюда звал? Уж точно не я, черт возьми. Объявился тут, понимаешь, вот он я, здравствуйте, прошу любить и жаловать. Какого черта тебе от меня нужно? Крови моей хочешь? Еще крови? Все мало тебе? А я-то думала, хватит с тебя, накушался уже.

Считай, что я для тебя умерла, говорит она. Я хочу, чтобы меня оставили наконец в покое. Все, что мне нужно, – это чтобы все оставили меня в покое и вообще забыли о моем существовании. Эй, там, прием, мне сорок пять, говорит она. Это сейчас сорок пять, а потом будет пятьдесят пять, а там, глядишь, уже и шестьдесят пять. Так что будь так добр, отвали.

Почему бы тебе просто не начать все с чистого листа? – говорит она. А заодно и посмотришь, с чем ты в итоге остался. Отчего бы в самом деле не перевернуть страничку? А, вот видишь, как оно бывает непросто, говорит она.

Тут она выдавливает из себя смешок. Я тоже смеюсь, но это от нервов.

А знаешь что? – говорит она. Однажды у меня был шанс, но я его упустила. Упустила – и все тут. Не думаю, что я когда-нибудь говорила тебе об этом раньше. А теперь посмотри на меня. Посмотри! Посмотри хорошенько, пока есть такая возможность. Ты просто взял меня и выбросил, сукин ты сын.

Тогда я была моложе и лучше, говорит она. Возможно, и ты тоже был лучше. В человеческом плане, я имею в виду. Конечно – а как же? Тогда ты был лучше, чем сейчас, а иначе я вообще не стала бы с тобой связываться.

А ведь я так сильно тебя любила, говорит она. Я любила тебя до полного самозабвения. Правда. Сильнее всего на свете. Да, представь себе. Сейчас вспомнить – смех, да и только. Представляешь? Когда-то давным-давно мы с тобой были так близки, что даже не верится. Сейчас мне чудно становится даже при одной мысли об этом. Как вспомню, что у меня когда-то с кем-то была такая близость вообще. Мы были так близки, что аж блевать тянет. Не могу представить, чтобы когда-нибудь я могла быть еще настолько близка с кем-то, как с тобой тогда. Больше со мной такого не случалось.

Короче, все это я к чему, говорит она. Я хочу, чтобы никто больше ко мне с этим не лез – никогда. Ты вообще кем себя возомнил? Богом или еще кем, что ли? Да если уж на то пошло, то ты Богу и подметки-то лизать не годишься, и не только ему, но и всем остальным тоже, кстати говоря. Не с теми водились, мистер. Хотя почем мне знать? Теперь я даже не знаю, чего я знаю. Зато я точно знаю, что мне никогда не нравилось, что ты вечно путался с кем ни попадя. Вот что-что, а это я знаю точно. Ты же понимаешь, о чем я, ведь так? Я права?

Права, говорю я. Совершенно права.

А ты у нас всегда заранее со всем согласен, да? – говорит она. Слишком легко сдаешься. Впрочем, как всегда. У тебя же начисто отсутствуют принципы. Что угодно, лишь бы не скандал. Что называется, ни нашим, ни вашим.

Помнишь, как я схватилась за нож? – говорит она.

Она говорит об этом как бы невзначай, словно о каком-то пустяке.

Смутно, говорю я. Что-то было такое, и наверняка так мне и надо было, но подробностей не помню. Ну, продолжай, чего молчишь? Расскажи, как было дело.

Вот теперь я, кажется, начинаю кое-что понимать, говорит она. Думаю, я знаю, зачем ты здесь. Да, я определенно знаю, зачем ты сюда явился, даже если этого не знаешь ты сам. Хотя ты же у нас тот еще прохвост. Все ты знаешь, зачем сюда пришел. Рыбку поудить пришел. Материальчиком разжиться. Что, тепло? Угадала?

Расскажи мне про нож, говорю я.

Если хочешь знать, говорит она, я до сих пор жалею, что мне тогда духу не хватило пустить его в ход. Жаль. Право слово, очень жаль. Я прокручивала все это