– В каком боку? – спрашивает она.

– В правом.

– У тебя может быть аппендицит, – говорит она. – Да-да, обыкновенный аппендицит.

Я пожимаю плечами.

– Кто его знает? Я в этом не разбираюсь. Иногда там болит – вот и все, что я знаю. Время от времени, всего минуту-другую, там что-то режет. Сильно. Сначала я думал, может, мышцу растянул. Кстати, а с какой стороны желчный пузырь? Слева или справа? Может, это у меня желчный пузырь. А может, желчный камень – бывают же такие, или я что-то путаю?

– Вообще-то, это не настоящие камни, – говорит она. – Желчный камень – он вроде маленькой крупинки, только и всего. Не больше карандашного кончика. Слушай, а может, это я говорю про камень в почках? Боюсь, я ничего толком не знаю. – Она качает головой.

– Чем камень в почках отличается от желчного камня? – спрашиваю я. – Елки-палки, мы даже не знаем, с какой стороны они бывают. Ты не знаешь, и я не знаю. Вот сколько мы знаем вместе – ровным счетом ничего. Но я где-то читал, что камни из почек выходят наружу – если у меня, конечно, он, – и обычно никто от этого не умирает. Больно – это да. А насчет желчного камня я и того не знаю.

– Мне нравится это «обычно», – говорит она.

– Ага, – говорю я. – Слушай, давай лучше вставать. Поздно уже. Семь часов.

– Знаю, – говорит Айрис. – Ладно. – Но она по-прежнему сидит, где сидела. Потом говорит: – У моей бабушки под конец артрит стал такой сильный, что она не могла сама передвигаться и даже шевелить пальцами. Весь день сидела в кресле – у нее были специальные рукавицы, так она их вообще не снимала. Дошло до того, что даже чашку с какао не могла удержать. Вот какой сильный у нее был артрит. А потом с ней случился удар. И дедушка, – продолжает она. – Вскоре после смерти бабушки его отправили в дом престарелых. Ничего не поделаешь: либо так, либо кто-то должен был сидеть с ним круглые сутки, а этого никто не мог. И денег ни у кого не было на круглосуточную сиделку. Вот он и переехал в дом престарелых. Но там он начал очень быстро сдавать. Однажды – он уже сколько-то там пробыл – мама поехала его навещать, а когда вернулась, сказала… Я никогда не забуду, что она сказала. – Айрис смотрит на меня так, словно и я тоже должен запомнить это навсегда. И я запомню. – Она сказала: «Мой папа меня больше не узнаёт. Он даже не знает, кто я. Мой папа стал овощем». И это сказал не кто-нибудь, а моя мать.

Она опускает голову, закрывает лицо руками и плачет. Я переползаю в изножье кровати и сажусь рядом с ней. Беру ее руку и кладу к себе на колени. Обнимаю ее за плечи. Мы сидим вместе, глядя на изголовье и тумбочку. На тумбочке стоит приемник с часами, а около него лежат несколько журналов и книга в бумажной обложке. Мы сидим там, где обычно, во время сна, находятся наши ноги, и смотрим на нашу измятую постель. Она выглядит так, будто те, кто здесь спал, покинули ее в спешке. Я знаю, что никогда больше не смогу посмотреть на эту постель, не вспомнив ее в таком виде. С нами что-то происходит, но я пока точно не знаю что.

– Я не хочу, чтобы со мной когда-нибудь случилось подобное, – говорит она. – И с тобой тоже. – Она вытирает лицо уголком одеяла и делает глубокий вдох, который вырывается у нее из груди с рыданием. – Прости. Я расклеилась.

– С нами такого не случится, – говорю я. – Поверь. И ни о чем не волнуйся, хорошо? С нами все в порядке, Айрис, и дальше будет в порядке. В любом случае до всего этого еще очень далеко. Между прочим, я же люблю тебя. Мы любим друг друга, так ведь? Вот что важно. Вот что самое главное. Не волнуйся, милая.

– Я хочу, чтобы ты пообещал мне одну вещь, – говорит Айрис. Она высвобождает свою руку. И снимает мою руку со своего плеча. – Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что отключишь меня, когда и если это будет необходимо. Я имею в виду, если до этого дойдет. Ты слышишь, что я говорю? Я серьезно, Джек. Я хочу, чтобы ты отключил меня от аппаратов, если в этом когда-нибудь возникнет нужда. Обещаешь?

Я не отвечаю ей сразу. Что я должен ответить? Об этом в книжках не написано. Мне нужна минута, чтобы подумать. Я знаю, мне ничего не стоит сказать ей, что я сделаю все, как она хочет. Это же всего лишь слова, правда? Сказать можно что угодно. Но здесь дело не только в словах: она ждет от меня честного ответа. А я пока не знаю, как я к этому отношусь. Мне нельзя торопиться. Я не могу ничего сказать, не подумав прежде о том, что говорю, о последствиях, о том, что она почувствует, когда я скажу это, – что бы я ни сказал.

Я все еще думаю об этом, когда она говорит:

– А ты?

– Что я?

– Ты хочешь, чтобы тебя отключили, если до этого дойдет? Боже сохрани, конечно, – говорит она. – Но я должна понимать… Должна что-нибудь от тебя услышать насчет того, как мне поступить, если все обернется самым худшим образом.

Она пристально смотрит на меня и ждет, что я скажу. Хочет от меня слов, которые могла бы запомнить и поступить соответственно, когда и если ей придется это сделать. Ну что ж. Ладно. Мне ничего не стоит сказать: «Отключи меня, дорогая, если ты считаешь, что так будет лучше». Но я хочу еще немного подумать. Я ведь пока даже не сказал, как я поступлю, если что-то случится с ней. А теперь мне еще надо подумать о себе и о том, что может произойти со мной. Я не могу переключиться так быстро. Все это бред какой-то. Мы бредим. Но я чувствую: то, что я скажу сейчас, когда-нибудь может ко мне вернуться. Это важно. Как-никак мы говорим не о пустяках, а о жизни и смерти.

Она не пошевелилась. Она терпеливо ждет ответа. И я вижу: сегодня утром мы не стронемся с места, пока она его не дождется. Я еще раз все взвешиваю, а потом говорю то, что думаю:

– Нет. Не отключай меня. Я не хочу, чтобы меня отключали. Пусть эти аппараты работают, пока от них