– Обязательно, – обещаю я.

Я стою, и мне хочется сказать что-то еще. Только я не знаю что. Мы так и смотрим друг на дружку, пытаясь улыбнуться и приободриться. Потом что-то в ее глазах меняется, видимо, теперь она думает про дорогу и про то, какое расстояние предстоит сегодня одолеть. Отводит от меня глаза и смотрит на дорогу. Потом поднимает стекло, трогается и едет к перекрестку – там надо подождать, пока переключится светофор. Убедившись, что ее машина влилась в поток и движется к автостраде, я возвращаюсь в дом и наливаю себе кофе. Некоторое время мне грустно, но потом грусть рассеивается, и я начинаю думать о других вещах.

Через несколько дней мама звонит и сообщает, что добралась до места. Она очень занята, наводит порядок, – она всегда наводит порядок на новом месте. Я, наверное, буду рад узнать, говорит она, что ей очень хорошо в солнечной Калифорнии. Правда, говорит она, в новой квартире воздух какой-то не такой, может, цветочная пыльца, она все время чихает. И транспорта на улице куда больше, чем раньше, по ее воспоминаниям. Ей-то помнится, что в их районе машин было совсем мало. И естественно, ездят все как сумасшедшие.

– Чего еще от них ждать, от калифорнийских водителей, – говорит она.

Потом она говорит, что для этого времени года очень жарко. И похоже, кондиционер в ее квартире барахлит. Я предлагаю ей обратиться к домоуправу.

– Ее никогда нет на месте, – жалуется мама.

Она выражает надежду, что не совершила ошибки, вернувшись в Калифорнию. Сказав это, она делает паузу.

Я стою у окна, прижав телефон к уху, глядя на огни города и на освещенные окна ближайших домов. Джилл у стола, листает каталог и слушает.

– Ты там трубку не положил? – интересуется мама. – Скажи уж что-нибудь.

Не знаю почему, но я вдруг вспоминаю слово, которое употреблял отец, если хотел быть с ней поласковей – ну, естественно, когда бывал трезв. Дело давнее, я тогда был еще пацаном, но всякий раз, когда я его слышал, мне становилось легче, отступал страх, отступала безысходность.

– Родная, – говорил отец.

Он иногда называл ее «родная», такое нежное слово. «Родная, – говорил он, – когда пойдешь в магазин, захватишь мне сигарет?» Или: «Родная, как твой насморк, проходит?» «Родная, а где моя чашка с кофе?»

Слово слетает с моих губ еще до того, как я успеваю придумать, что хотел бы к нему добавить.

– Родная, – повторяю я. Я назвал ее «родная». – Родная, ты ничего не бойся, – говорю я. Я говорю маме, что очень люблю ее и обязательно напишу ей, конечно. А потом прощаюсь и вешаю трубку.

Некоторое время я не отхожу от окна. Стою, глядя на освещенные дома по соседству. Свернув с дороги, во дворик въезжает машина. Вспыхивает свет над входной дверью. Дверь открывается, кто-то выходит на крыльцо и останавливается там, поджидая.

Джилл продолжает листать каталог, потом перестает.

– Вот как раз это нам и нужно, – говорит она. – Куда больше похоже на то, чего мне хотелось. Посмотри давай.

Но я не смотрю. Мне наплевать на занавески.

– Ты на что там смотришь, милый? – говорит Джилл. – Расскажи.

Что ей рассказать? Краткое объятие, а потом они вместе уходят в дом. Свет на крыльце остается гореть. Потом о нем вспоминают, и он гаснет.

Перевод А. Глебовской

Те, кто здесь спал[43]

Звонок раздается посреди ночи, часа в три, и пугает нас чуть не до смерти.

– Возьми трубку! – кричит жена. – Боже мой, кто это? Да возьми же!

Я не могу найти выключатель, ощупью пробираюсь в другую комнату, где стоит телефон, и снимаю трубку после четвертого звонка.

– Это Бад? – спрашивает незнакомая женщина. Она совсем пьяна.

– Черт! Не туда попали, – говорю я и даю отбой. Зажигаю свет и иду в уборную, но тут телефон звонит снова.

– Возьми! – отчаянно кричит из спальни жена. – Ради бога, Джек, чего им надо? Я больше не вынесу.

Я бегом возвращаюсь из уборной и хватаю трубку.

– Бад? – говорит женщина. – Что делаешь, Бад?

– Слушайте, – говорю я. – Вы не туда попали. Не звоните нам больше, ясно?

– Мне надо поговорить с Бадом, – отвечает она.

Я даю отбой, дожидаюсь, пока телефон зазвонит опять, снимаю трубку и кладу ее на стол рядом с аппаратом. Но мне все равно слышен женский голос: «Бад, ответь мне, пожалуйста». Я оставляю трубку на столе, гашу свет и закрываю за собой дверь.

В спальне уже горит лампа и моя жена, Айрис, сидит, опершись о спинку кровати и подтянув к себе ноги, укрытые одеялом. Она подложила под спину подушку, закуталась по самые плечи и сидит больше на моей половине, чем на своей. В нижней части кровати уже нет ни простыни, ни одеяла. Если мы хотим спать дальше – а я, во всяком случае, хочу, – нам придется начать с нуля и перестелить все заново.

– Что там за чертовщина? – говорит Айрис. – Надо было отключить телефон. А мы забыли, да? Вот так забудешь раз в жизни отключить телефон, и получай. С ума сойти можно!

Когда мы с Айрис стали жить вместе, моя бывшая жена или дети часто будили нас звонками и начинали трепать нам нервы. Они продолжали звонить по ночам даже после того, как мы с Айрис поженились. Тогда мы завели привычку отключать телефон перед сном. Мы отключали его круглый год, практически каждый вечер. А на этот раз я забыл, только и всего.

– Какой-то женщине нужен Бад, – объясняю я. Я стою рядом с кроватью в пижаме и хочу лечь, но не могу. – Еще и пьяная к тому же. Подвинься, пожалуйста. Я снял трубку с рычага.

– Она больше не позвонит?

– Нет, – говорю я. – Слушай, я тебя прошу, подвинься малость и дай мне кусочек одеяла.

Она берет подушку и отодвигает ее вдоль спинки на дальний край кровати, потом сама перебирается туда и опять усаживается в той же позе. Вид у нее не сонный. Похоже, она полностью проснулась. Я залезаю в постель и накрываюсь как могу. Но получается неудобно: простыни мне совсем не досталось, только одеяло. Я гляжу вниз и вижу свои ноги, торчащие наружу. Тогда я поворачиваюсь на бок, лицом к жене, и поджимаю ноги, чтобы спрятать их под одеялом. Надо бы перестелить постель. Наверное, мне стоило бы предложить это. Но еще я думаю, что если мы потушим свет сейчас, сию минуту, то нам, возможно, удастся