последние остатки воли. Смотрю в тёмный круг объектива — навстречу миллионам людей, сидящих сейчас перед компьютерами и разглядывающих мертвеца. Своё творение.

Я мог бы что-нибудь сказать, но в голове пусто.

Да и что? Поблагодарить их за то, что убили не меня, а психопата, ответственного за всё?

Я прислушиваюсь к себе, стараясь понять, что чувствую. Благодарность, облегчение, может быть, даже радость, что погиб тот, кто заслуживал? Нет. Тогда что?

Ничего — и здесь это единственно верный ответ. Я ничего не думаю и ничего не чувствую, кроме бесконечной пустоты.

Снова опускаю голову, словно так можно спрятаться от миллионов взглядов.

Наваливается свинцовая усталость. Пол начинает качаться и вращаться перед глазами. Я чувствую лишь странную тянущую пустоту в голове, будто кто-то высасывает сознание.

Что-то заставляет меня вздрогнуть.

Звуки. От запястий раскалённые стрелы простреливают руки до туловища. Я понимаю, что весь вес снова висит на суставах, зажатых наручниками. Шум идёт от двери: похоже, кто-то возится с ней инструментами.

Стоп… Том. Траян.

Я резко поворачиваюсь, вижу неподвижное, пропитанное кровью тело. Понимаю. Это не видение во время беспамятства. Нет, всё реально.

Сбоку за спиной раздаётся болезненно громкий удар, затем шаги, голоса. Крик:

— Даниэль!

Нина добегает первой и резко останавливается передо мной. Взгляд скользит по телу и задерживается на руке. Глаза блестят от слёз.

— Даниэль, — повторяет она, собираясь обнять, но в последний миг передумывает. — Ты ранен? Больно?

Ранен? Я смотрю на руку, с удивлением замечаю кровь и впервые чувствую боль, исходящую от раны.

— Да, — невнятно отвечаю я. — Немного болит. Можешь, пожалуйста, освободить меня?

Рядом с Ниной появляются двое мужчин. Полицейский в форме сразу достаёт ключ от наручников. Второй — Кристоф. Облегчение написано у него на лице.

— Даниэль, слава богу.

— Где вы так долго были?

Слёзы переполняют глаза Нины и оставляют две мокрые дорожки на щеках.

— Осторожно, — слышу предупреждение полицейского.

Но прежде чем понимаю, о чём он, руки бессильно падают и тянут туловище вперёд. Я валюсь прямо в объятия Нины, хватаюсь за неё. Она пошатывается, но удерживается на ногах, несмотря на мой вес. Затем мне удаётся обрести равновесие и немного выпрямиться, однако я остаюсь рядом.

Нина не пытается разорвать объятие, и, честно говоря, мне тоже не хочется. Я оставляю руки на её бёдрах и не двигаюсь.

— Я так рада, что с тобой ничего не случилось, — едва слышно шепчет она.

— Я тоже, — отвечаю шёпотом.

Её руки сжимают меня чуть сильнее. Едва заметно, но ощутимо. Проходит несколько секунд, и мы не двигаемся. Когда я поднимаю руку и мягко кладу на её спину, тело Нины напрягается. Она отпускает меня и выпрямляется, поэтому я тоже размыкаю руки и смотрю на неё. Быстрым движением она вытирает мокрые щёки и шмыгает носом.

— Только ничего не воображай, Даниэль Бухгольц. Я просто рада, что с коллегой ничего не случилось. Ясно?

Впервые после смерти Траяна я позволяю себе почувствовать облегчение.

Лишь когда Нина поворачивает голову к мёртвому телу, которым уже занимаются коллеги, я спрашиваю:

— Что произошло? Почему люди внезапно стали голосовать за Тома? И если Том — Траян, кто тогда этот легионер?

Нина глубоко вдыхает и убирает прядь со лба.

— Вероятно, его помощник. Мы думаем, именно он по поручению Тома убивал жертв. А теперь пойдём к скорой. Остальное расскажу, пока врачи осматривают рану.

Я покорно киваю и позволяю Нине вывести меня наружу. Проходя мимо, в последний раз смотрю на мёртвого Траяна.

ГЛАВА 52

Он лежит в палате номер двадцать четыре. Отдельная, с видом на парк. Я думала принести маленький горшок с цветами — например, фиалками — или леденец за то, что он был таким храбрым мальчиком. Но решила, что сейчас не время для дружеских поддразниваний, и купила сигару. Самую толстую, какую удалось найти.

Я стучу, вхожу и вижу Даниэля, сидящего в кровати. На тумбочке стопка газет. Одна раскрыта перед ним на статье о Бруно Обаре — мужчине, который лежит на два этажа ниже в той же больнице. Бывшем легионере.

— Привет. — Даниэль поднимает взгляд. — Как приятно. Дама пришла навестить.

Он ухмыляется.

Я сажусь на край кровати.

— Тебе действительно больше нечем заняться, кроме как читать всю эту писанину о деле?

— Определённо нечем.

Он показывает на фотографию легионера. Узкий рот, узкие глаза, глубокие складки у губ.

— Он всё ещё ничего не сказал?

— Ни слова, — подтверждаю я. — Всё, что мы знаем, рассказала официантка из заведения, где он часто ел. И пил. Это место встреч легионеров; человек, немного знакомый с их кругом, знает, что там можно найти прекрасно подготовленных людей для определённых поручений. По её словам, там Том его и подобрал.

— И она знала его имя?

— Только имя. И адрес: он два или три раза приводил её домой.

Я отвожу взгляд от Даниэля — выражение лица показывает, что слова «только имя» вызывают у него те же ассоциации, что и у меня.

— Те же сведения она уже продала Ульбрехтам, — добавляю я. — За такие деньги, что теперь уволилась.

Даниэль переворачивает страницу и пробегает следующий столбец.

— В сущности, символично: римский император воспользовался легионером.

— Думаю, именно так Том это и воспринимал. Его идеи, его план, его игра. Только исполняли всё чужие руки.

Я не рассказываю Даниэлю о мыслях, которые не давали спать последние две ночи. Как ошеломило понимание: в ночь первого убийства Том был у меня. Пока Бруно заставлял адвоката глотать стекло, организатор убийства лежал со мной в одной постели, располагая лучшим возможным алиби.

А я ничего не заметила. Он не нервничал, не был рассеян или раздражён.

Я вообще не знала этого человека.

— Фогельбуш сегодня тоже заходил, — прерывает Даниэль мои мысли и показывает на три жёлтых цветочка в стакане с водой. — Сказал, вы нашли центр управления. Штаб Траяна.

— Не наша заслуга. После того как фотографию Тома показали во всех СМИ, позвонила женщина, у которой он снимал помещения. Уже четыре года — голая комната, крошечная кухня, туалет и огромное количество компьютеров.

Я отпиваю из чашки с чаем на тумбочке, слишком поздно понимаю, что сначала стоило спросить, и тут же закашливаюсь. Даниэль злорадно улыбается.

— Фогельбуш рассказал тебе и главную иронию? —