И к тому же никудышный: если бы он работал лучше, мы бы здесь не стояли!

Даниэль смотрит на него с усталостью, пониманием и презрением.

— Тот, кто идёт в полицию, должен быть готов к опасности, — продолжает Том. — Для него это профессиональный риск, а для меня нет!

Теперь в нём больше возмущения, чем страха, но, когда оружие снова движется к нему, он дёргается в сторону.

— Остановитесь, пожалуйста! Я обычный человек, такой же, как вы. Я не понимаю!

Он снова поворачивается к Даниэлю.

— Или это какой-то трюк, который вы с Ниной разыгрываете?

«Пока не останавливайтесь», — печатаю я. «Пусть пройдёт ещё немного. Совсем немного».

Шестнадцать градусов. Вскоре семнадцать. Глаза Тома расширяются.

— Стреляйте в него! — кричит он в камеру. — Не в меня, в него! В него!

Ружьё неподвижно, но Том по-прежнему бушует. На мгновение начинает плакать, заставляя меня усомниться, потом снова старается переманить зрителей.

Что Фогельбуш вышел, я понимаю только тогда, когда он возвращается и громко захлопывает дверь. Подходит, упирается обеими руками в стол.

— Я был у Арендт, — говорит он. — Рассказал, что ты сделала. Она вне себя. Похоже, тебя отстранят от службы.

ГЛАВА 49

Я слышу отчаянные попытки Тома убедить людей голосовать за меня. Сначала хочется его остановить, но в конце концов… Он в панике и делает всё, чтобы спасти жизнь. Кто может его винить?

К тому же он добивается противоположного. Стволы снова чуть-чуть поворачиваются к нему.

Чем объяснить внезапную перемену? В обычном голосовании я уверенно лидировал с первой минуты, и здесь сначала всё тоже явно шло в мою сторону. А потом вдруг изменилось. Причём радикально. Что-то произошло. Что-то серьёзное.

— Это какой-то трюк, который вы с Ниной разыгрываете? — обращается ко мне Том.

Я не отвечаю. Может быть, это действительно трюк? Кому-то удалось взломать сайт? И там изменили что-то, из-за чего ружьё внезапно направилось на Тома? Буквально спасение в последнюю секунду для меня? Нет, чепуха. Было бы слишком странно, если бы именно сейчас получилось то, что не удавалось полторы недели. Да и коллеги не стали бы спасать меня ценой смерти Тома.

Но… что, если это сделал не коллега, а кто-то другой?

Возбуждённый голос Тома звучит рядом, однако я не слушаю, а щурюсь на монитор, пытаясь разобрать текст. Не получается, как ни напрягай зрение. Слишком далеко.

Снова гудит мотор, и ружьё продолжает двигаться к Тому. Скоро достигнет критической точки. Я ничего не понимаю. Том говорит без остановки.

— …не может быть всерьёз. Подумайте, кто перед вами. Художник. Безобиднее не бывает. А там…

Он кивает в мою сторону.

— Полицейский. Один из тех, кто прячется за углом и радуется, когда может вытянуть у вас деньги за несколько лишних километров в час. Кому позволено безнаказанно избивать вас дубинкой, когда вздумается. Кто может лгать без конца — и всё равно поверят ему, а не вам. Потому что они чиновники. Они жируют на ваши деньги, а в благодарность при каждом случае унижают вас.

— Том, — как можно спокойнее говорю я. — Хватит. Это не помогает.

Он продолжает, будто не слышал.

— Том, проклятье! — кричу я.

Он наконец замолкает и смотрит на меня. На лице не столько страх, сколько неверие и… злость?

— Закрой наконец рот. Не видишь, что добиваешься обратного?

Словно проверяя, он переводит взгляд на ружьё на две-три секунды, затем снова на меня.

— Оставь меня в покое, — говорит так тихо, что я едва разбираю. — Я должен что-то делать, иначе они меня пристрелят.

— Я попробую ещё раз.

Я тоже понижаю голос.

— Ты видел: до этого у меня получилось лучше. Хорошо?

— Конечно. А если у тебя снова получится так же хорошо, мне конец.

— Нет. Если продолжишь в том же духе — тебе конец.

Он размышляет, словно борется с собой.

— Ладно. Попробуй.

Я киваю, стараясь успокоить, но выражение его лица не меняется.

— Я не знаю, что произошло, — начинаю, глядя в камеру. — Но если вы продолжите нажимать за Тома, то убьёте его. Это ничем не лучше, чем убить меня. Речь не о том, кто из нас двоих должен умереть, а о том, чтобы не умер никто. Пожалуйста, верните ружьё в середину между нами. И сделайте это быстро. Я не знаю, предусмотрел ли Траян ограничение по времени, но вполне от него этого ожидаю. Пожалуйста… не берите на себя вину за человеческую смерть.

Проходит всего два вдоха, и оружие снова начинает двигаться. По телу разливается тёплое облегчение — пока я не понимаю, что оно продолжает поворачиваться к Тому.

— Проклятье. Ты знал.

Он яростно дёргает прикованные над головой руки.

— Признайся, ты всё спланировал. Изображаешь телепроповедника, и стадо довольно блеет, послушно идя куда надо. Так?

Тишина. Двустволка замерла. Пять секунд, десять. Мы оба смотрим на неё, не в силах пошевелиться. Я дышу едва заметно. Надежда возвращается, но не дольше чем на минуту.

Том кричит, пытаясь заглушить новое гудение, а затем резко умолкает. Я не могу отвести глаз от ружья. Если так пойдёт дальше, у него остаются секунды, но внезапно он стоит совершенно спокойно.

Голова сильно запрокинута, взгляд прикован к рукам, которые возятся с наручниками над ним. Сначала я не понимаю, что вижу. В правой руке у Тома что-то есть. Маленький серебристый предмет, которым он сейчас…

Ключ. Ключ, от которого стальная дужка на левой руке отскакивает именно в тот миг, когда гудение мотора прекращается. Левая рука падает, Том привстаёт на носки и резко тянет правую в сторону. Пустая половина наручников со звоном ударяется о трубы и… металлическим щелчком застревает в одном из креплений.

Из горла Тома вырывается яростный вопль. Пока он лихорадочно тянет и рвёт заклинившую часть, до меня доходит, что разыгрывается перед глазами. И что это означает.

Похоже, не только до меня.

Ружьё снова движется к нему. Он замечает, движения становятся быстрее, паническими. Вопреки здравому смыслу он пытается выдернуть кисть из тесной металлической дужки.

— Нет! — орёт он. — Не надо! Остановитесь! Пожалуйста!

Новое гудение мотора звучит иначе — выше и энергичнее. Две, максимум три секунды.

Затем ангар сотрясает оглушительный выстрел.

ГЛАВА 50

В кабинете мёртвая тишина. Изумление, которое ещё