Вот нравится тебе, к примеру, айсбан… Или — рождественский гусь! Но ты же не ешь его ежедневно, да? Нет, когда ты вдруг захотел есть, ты и тот же сэндвич слопаешь за милую душу. А вот изредка, как изысканное блюдо — бац — гусь. Так и здесь…

Киршбаум развеселился:

— Интересные у тебя сравнения. Но… А если — хочется?

— Ну, если хочется… Но ты же не потребуешь от своей матушки посреди лета: «Мамаша! Хочу рождественского гуся!». Нет, Пауль, сие блюдо нужно вкушать изредка, чтобы не привыкнуть и не разучиться получать от него удовольствие. Согласись, даже если фрау Киршбаум с какого-то перепуга, пойдет тебе навстречу и приготовит гуся… Ну, день ты его поешь, другой… А потом — ну какое это удовольствие? Каждый день вкушать даже самое любимое блюдо — оно быстро перестанет быть таковым.

Они, не торопясь, получая удовольствие, покурили, глазея по сторонам. Точнее — это Майер глазел, а Киршбаум поглядывал на приятеля с интересом, ожидая продолжения «лекции».

«Ну что же… Продолжим секс-ликбез!».

— И потом, Пауль… Такое, как мы с тобой сотворили сегодня ночью, получается не каждый раз. Вот что я тебе скажу: не каждая женщина согласится на эдакое непотребство, а если даже и согласится, то хватит ли у нее опыта — все делать правильно и в свое время? И даже больше, дружище: не каждый мужчина здесь способен стать хорошим напарником. Здесь даже не знания и умения, а… Душевный настрой, что ли. То есть, нужно как-то подладиться к своим партнерам для такого. Не мешать, не стараться получить свое удовольствие и отвалится на койку, а… В унисон все делать, вот! В унисон, да. Как хороший оркестр играет умело и слаженно. И отношение… Отношение к напарнику и женщинам. Да, к женщинам здесь — прежде всего! Ведь с кем мы сегодня «кувыркались»? Со шлюхами, да? Но вот относились мы к ним вполне нормально. Это они чувствовали и оттого старались сделать все хорошо, от души. А если относится к ним, как к шлюхам… Ну, то и получишь — на тебе, боже, что нам негоже. Пару долларов отработала, лежа на спинке и поплевывая в потолок — и хоть трава не расти!

— Но ведь… — задумался Киршбаум, — Если ты сравниваешь это с хорошим оркестром… То там же без репетиций никуда, не так ли? Получается… Что нужно как бы репетировать, да?

— Ага… — засмеялся Гюнтер, — Тренироваться. А потом устроить показательные выступления, да. Только перед кем? Да и много ли ты назовешь у нас женщин, которые на это согласятся? Даже попробовать…

Видимо, мысли могут приходить в разные головы одновременно, ибо Кид поперхнулся и уставился на Пауля, а тот — на него:

— Точно! Мои рабыни… — прищурился Киршбаум и почесал подбородок, — Как я сразу не подумал? А представь… Ты только представь, Кидди… Мэгги!

Гюнтер хмыкнул, цыкнул сквозь зубы, почесал затылок:

«Х-м-м… Эта гордячка-красотка была бы хороша!».

— Да-да… Как же! Пауль, она тебе одному-то не дает, а здесь сразу двоим? Ты чего? Мечты, мечты… Нужно выбирать более приземленные цели.

Однако картинка чернокожей красотки, стоящей на четвереньках в костюме Евы, никак не хотела уходить из головы. Гюнтер почувствовал тесноту штанов и завозился, стараясь устроиться в седле поудобнее. При этом изрядно смутился, ибо краем глаза увидел, что Пауля постигла такая же проблема.

«Да уж…».

Через некоторое время, когда смущение отступило, Киршбаум шепнул:

— Хрен с ней, с Маргарет этой… Но у нас, точнее — у меня, есть и другие подружки. С теми-то, я думаю, получится договориться.

— Ну, смотри сам, Пауль Киршбаум. Ты вот опять про своих рабынь, а ведь…

Прищурившись, Майер погрозил приятелю пальцем, совсем как в сказке «Варвара Краса, Длинная коса».

Киршбаум с досадой сплюнул, и, махнув рукой, ускакал вперед, где метрах в пятидесяти маячили Йона с Брюсом. Индеец, как и было сказано, встретил их поутру на выезде из города.

«Ну, хоть приятеля из оцепенения и размышлений вывел — уже хорошо!».

Покрутив головой, Гюнтер прикинул, что в замыкающий дозор ему пока рано, там сейчас болтались француз с «блондином». Решил поболтать с Сэмом, как всегда едущим на облучке фургона, но когда подъехал сзади слева, то услышал разговор «завхоза» с десятником. Не весь разговор, но его обрывок:

— Ты не прав, Джо… — негромко сказал Сэм, — Парни неплохие и совсем не похожи на Марка и Шарля. А что сняли вчера девок? Ну так что же? Молодые совсем, горячие. Думаю, и ты в их возрасте… Ха! Вот я себя вспоминаю — так ни одной юбки ведь не пропускал. Повзрослеют и эти. Успокоятся. И обрати внимание: если Диллингс и француз явно тяготятся похмельем, то эти парни как огурчики. Значит, пили мало.

— Связался я с ними… Мало мне было этого балбеса Диллингса с его приятелем, так сейчас и за этими — глаз да глаз, — пробурчал Пулавски.

— И опять ты не прав, Джо. В деле ребята не так уж и плохи, а поднатаскаются, так и вообще… К тому же не стоит сбрасывать со счетов удачу молодого Майера. Да, его удачливость: сам посуди — первый его выезд и сразу мы с хабаром. Сейчас тоже все прошло как нельзя лучше. Да и та его стычка в Абингдоне… Признайся, так повезти могло не каждому опытному рейнджеру, а он — опять выпутался.

— Это да — паренек, получается, фартовый, — вздохнул Джо.

— А если вспомнить его способности лечить? Здесь уж и вовсе мы как «орла» нашли на торной тропе, — продолжил Сэм.

— Вот это мне и не нравится, Сэмми… Парню как будто чёрт ворожит: и удачлив, и лекарь какой-то волшебный, и песни сочиняет, и с девками, опять же…

— Уж не завидуешь ли ты, старый пень? — засмеялся «завхоз».

— Да, скажешь тоже — завидую. Я, как ты сказал, старый пень, а лучше сказать — как тот старый кобель, у которого от прежних драк вся шкура в шрамах, потому и не верю в то, что такая удача может продолжаться долго. Сам, думаю, знаешь: Фортуна — девка блудливая, то глазки тебе строит, всё якобы отдаться норовит, а потом — раз, и уже задницей к тебе, и все-то у тебя через ту самую жопу выходит. И чем больше была твоя удача до этого, тем хуже будет сейчас. И впрямь… Если его дьявол водит, а ну как попадем мы впросак вместе с этим Майером? Да так попадем, что и перышек от нас не останется.

— Да уж, Джо… Что-то ты,