рок-певца. Но как бы ни был устроен Пол Маккартни, с конца 1968 года и до самой смерти Линды в 1997 году он любил только одну женщину – и дольше, чем на пару ночей, с ней не расставался. В продолжительном браке Маккартни впоследствии будут видеть доказательства, какой он обычный и неинтересный. Однако, скорее, в этом можно увидеть тягу Пола к крайностям: в двадцать шесть лет он взял да и променял радикальную беспорядочность на радикальную моногамию.

Почему Линда? Вскоре после ее смерти Пол дал интервью Кристи Хайд, близкой подруге Линды. Он рассказал ей, в любовно-точных подробностях, один случай, произошедший в октябре 1968 года (только закончив White Album, Пол поехал в Нью-Йорк, погостить у Линды и ее пятилетней дочери Хезер): «Это был первый год наших отношений – кто-то сказал про нее что-то такое… что-то совсем не лестное. Не помню, что это было: помню только, что поздним вечером мы идем по Парк-Авеню в Нью-Йорке, вроде как мы к ее отцу ходили… И вот мы идем, держась за руки, и я упомянул ей тот нелестный комментарий. Сказал, мол, такой-то сказал так-то и так-то. И она остановилась прямо посреди улицы: к счастью, не было машин. Закрыла рот руками и вся покраснела – не как свекла, а скорее как клубника розовая. Смотрит мне прямо в глаза, смотрит и говорит: „Если еще раз такое скажешь, намекнешь даже…“ И мне досталось по первое число. А я и рад».

Через несколько лет после этого происшествия Пол будет петь о «сверкающих глазах» Линды в Long Haired Lady, песне-грезе о любви. Пол был своеволен, но не хотел в жены девушку, которую стал бы понукать: он хотел такую женщину, которая умела бы стоять на своем. Таковой была Джейн, однако отношения их не задались отчасти потому, что Джейн не отвечала второму пожеланию, которое имел Пол: она не искала любви до гроба, не желала растворяться друг в друге, не хотела становиться едиными душой и телом. («Сделай так, чтобы рядом с тобой было просто быть!» – молит Пол в I Will, песне того периода.) Линда же была к этому расположена. Для многих мужчин того времени наличие ребенка от прошлых отношений стало бы препятствием, а для Маккартни это было идеально. Он, двадцатишестилетний рок-бог, мечтал о семье, о доме, и не потому, что так полагалось, а потому что хотел навек связать себя с одним человеком, хотел познать радость отцовства. На бутлеге[71] акустического джем-сейшена с Донованом от 1968 года можно послушать песню, которую Пол написал для Хезер. А в Get Back Хезер липнет к Полу как банный лист: всего через несколько месяцев она ведет себя с ним как с родным.

Примерно в этот же период Пол прекратил отношения с Франси Шварц – в августе она уехала из Лондона домой. Она вспоминает, что последние слова, которые ей сказал Пол, были: «Не плачь. Я ублюдок». В мемуарах она уточняет: Пол тогда был «наглый, нахальный мальчишка, маленький князь Медичи на бархатной подушке, которого холили и лелеяли с ранних лет». Думаю, Пол отчасти был согласен с такой характеристикой. При всей несокрушимой уверенности в себе Пол втайне задавался вопросом, кто он такой в глубине души, и есть ли у него душа вовсе. Ирис Кэлдуэлл, его давняя подружка из Ливерпуля, рассказывала, что ее мать однажды обвинила его в том, что на сердце у него лед. Полу это не давало покоя: много лет спустя он позвонил Ирис и попросил, чтобы мать ее послушала Yesterday, вдруг это изменит мнение о нем. В 1980‐х он упомянул в интервью момент, когда ему сообщили о смерти матери («На что же мы будем жить без ее зарплаты?»), и сказал: «Я так себе и не простил этих слов. В глубине души я по-прежнему себя виню». Пол Маккартни шел по жизни танцуя: перед ним, битлом, открывалась любая дверь, стоило ему ступить на порог. И повсюду за ним следовала тень – пагубное наследие подросткового возраста, рисовавшее ему недобрый образ самого себя, оскал вместо улыбки. Свое поведение на публике он называл «вежливой неискренностью». Влекло его к людям, которые умели бы разглядеть под маской настоящего Пола и таким его полюбить. Принятие Джона убеждало Пола в том, что он особенный, – принятие Линды и Хезер убеждало в том, что он добрый.

* * *

В октябре сессии закончились, и Джордж и Ринго разлетелись кто куда: Ринго – в отпуск, Джордж – делать в Лос-Анджелесе альбом Джеки Ломакса, а потом тусить с Бобом Диланом в нью-йоркском Вудстоке. Джон и Пол остались заканчивать альбом, делать трек-лист и доводить до ума миксы.

Восемнадцатого октября, после суток миксования без передышки, в квартиру на Монтегю-сквер, где находились Пол и Джон, был совершен рейд. Полиция обнаружила в футляре для бинокля запрещенные вещества. Джон принял на себя всю ответственность и отделался небольшим штрафом, однако потрясение это вызвало нешуточное. Йоко была беременна, и вскоре после инцидента ее увезли в больницу с осложнением. В ноябре она двадцать дней провела на больничной койке; Джон неотлучно находился с ней. У Йоко случился выкидыш.

Помимо этого краткого и печального периода, Джон и Йоко бесперебойно появлялись на публике, включая знаменитое выступление в мешке на сцене Альберт-Холла. Они даже, когда Йоко еще была в больнице, записали вторую пластинку электронной музыки.

Влияние Йоко на Джона имело два чрезвычайно важных аспекта. Первый сформулировал его друг Питт Шоттон: «[Йоко] побуждала его к действию… К тому же она помогала ему чувствовать себя тем, кем ему хотелось быть больше всего на свете: Художником с большой буквы. Можно сказать, что Йоко вернула Джона к жизни». Партнерство с Йоко помогло ему опять обрести энергию, утраченную после поездки в Индию и последовавшей за ней черной полосы. Йоко обладала богатым воображением и неустанно генерировала идеи: арт-проекты, перформансы, манифесты – и над всем они с Джоном работали вдвоем.

Второй аспект ее влияния заключался в силе ее собственной личности. Все, кому она встречалась на пути, говорили о ее тихой, но железной харизме. На деловых встречах ей достаточно было пары слов, чтобы взять контроль над присутствующими, а собственные цели она преследовала твердо и неотступно. Йоко была на семь лет старше Джона и, подобно Линде, уже имела дочь. Себя она отнюдь не видела рабыней его воли, напротив. «Йоко видит в мужчинах помощников», – так в 1980 году шутил Джон. Он совсем не возражал, чтобы Йоко была главной в их отношениях. Он восхищался ею: несмотря на неравное материальное состояние и общественное положение, она, по-видимому, нуждалась в нем меньше, чем он в ней. Это, впрочем, по-прежнему служило триггером его тревогам. Он ревновал Йоко к бывшему мужу и прошлым партнерам, ему не нравилось даже,