научился ценить его выше всякого парадного блеска: показуху видать сразу, а вот этот тихий, въевшийся в самый обиход порядок — его не подделаешь к приезду начальства, он либо есть, либо нет.

— Переменился у нас город при нём, Николай Петрович, — говорил Ивашин, разливая чай. — Не узнать. Я ведь тут сорок лет живу, всякого голову перевидал. Иной правил — и следа не осталось, забыли через год. А этот… этот город переделал. И не криком, не строгостью — а так, тихо, по делу. Придёшь к нему в управу — выслушает, рассудит по совести, не томит, взяток не берёт, своего не путает с городским. Мелочь будто. А из мелочи этой весь город и переменился. Люди при нём расправились, Николай Петрович. Дышат свободнее. Это, я вам скажу, дороже всякой дамбы.

* * *

Был и ещё разговор за тем ужином — про недавнюю смерть.

Помер, рассказывал Ивашин, под зиму первейший в городе богач и сила, купец Гордеев, — тот, что тридцать лет город под собой держал, всех гнул, со всеми враждовал. И вот что любопытно: голова, Стрешнев, с этим Гордеевым все эти годы был не в ладах, тот ему ходы строил, доносы слал, — а как помер Гордеев, голова к нему на одр пришёл, единственный из всего города, и хоронил достойно, и сыну осиротевшему помог дела устроить. Весь город про это говорил. Одни дивились — к врагу на поклон; другие хвалили — вот, мол, какой голова, и врага по-человечески проводил.

Овсянников слушал, и в нём, сухом выслуженце, мало-помалу складывалось то, что он потом, уже в дороге, додумал до конца. Он за долгую службу повидал много правителей — губернских, уездных, всяких. И знал твёрдо: настоящего человека на месте власти узнаёшь не по тому, как он одолевает врагов, — одолевать умеют многие, — а по тому, как обходится с поверженным. Кто пляшет на могиле врага — мелок, как бы ни был силён. А кто врага хоронит достойно — тот не просто силён, тот велик той тихой человеческой величиной, которая выше всякой силы. И, выходило по рассказу Ивашина, бережанский голова был из этих, из редких. Овсянников не ошибся в нём год назад. Город попал в верные руки.

Думал Овсянников и шире — о России. По службе он видел её всю, уезд за уездом: сонную, тяжёлую, бедную, веками лежащую под спудом косности и неумения. И знал, как редко, как наперечёт встречаются в этой громаде люди, способные не сетовать на общую неустроенность, а взять один свой угол и устроить его по-человечески. Таких людей, думал он, и держится Россия — не на громких реформаторах сверху, которые приходят и уходят с царствованиями, а вот на этих, тихих, уездных, которые в своём городишке, в своём углу, без шума и без наград, делают дело и оставляют после себя не пустоту, а мощёные улицы да выученных грамоте детей. Кабы таких было побольше — в каждом бы уезде по такому, — иной была бы Россия. Да мало их. На том и беда. А где случится один — там и просвет, как вот в Бережанске.

* * *

Наутро, перед отъездом, Овсянников вышел пройтись по крещенскому городу.

Морозило; над Волгой, у проруби-иордани, ещё толпился народ после водосвятия — служили молебен, окунались самые отчаянные, и пар стоял над прорубью и над людьми; снег искрился; ровный ряд фонарей, ещё не погашенных с ночи, тянулся вдоль Соборной. Народ расходился с водосвятия по домам — степенно, празднично одетый, и в лицах бережанцев Овсянников примечал то же, что во всём городе: не сонную уездную пришибленность, а спокойное, рабочее достоинство людей, которым живётся не худо и которые это знают. Кланялись друг другу, останавливались поговорить, и говор был не плаксивый, не жалобный, какой слышишь по бедным уездам, а ровный, деловой, бодрый. Мелочь, опять же, — а из этой мелочи, из тона людских голосов на улице, опытный человек вернее всего читает, благополучен город или нет. Бережанск читался благополучным. Город просыпался в крещенское утро — чистый, белый, прибранный, живой. И Овсянников, шагая по укатанному снегу мимо мощёных мостовых, мимо собора, мимо управы, думал о том, как странно и хорошо, что вот в этой бескрайней, тяжёлой, сонной российской глуши, где уезд за уездом доживают век в грязи и недоимках, нашёлся один городок, который не доживает, а живёт, — и нашёлся один человек, который его таким сделал.

Он не знал — и никто в городе не знал, и не мог знать, — какой ценой и каким чудом достался Бережанску его голова; не знал, что под именем Стрешнева живёт в этом городе человек из другого, невозможного времени, попавший сюда неведомо как и сделавший из чужого захолустья свою землю. Этого Овсянников не знал и знать не мог. Он видел только плоды — мощёные улицы, фонари, завод, школу, дамбу, расправившихся людей, — и по плодам, как и положено, судил о дереве. И дерево, по плодам, выходило доброе.

Перед самым отъездом, садясь в сани, Овсянников ещё раз оглядел занесённый снегом, освещённый низким зимним солнцем город — мощёные улицы, дымы над трубами, ровный ряд фонарей, белый простор замёрзшей Волги. Год назад он въезжал сюда чужим, ревизором, с готовым строгим мнением. А уезжал нынче — почти с нежностью, какой сам в себе не ждал, к этому маленькому, упрямо живому городку на краю огромной сонной губернии.

— Хорош у вас город, Николай Петрович, — сказал он провожавшему Ивашину. — Право, хорош. Дай бог всякому уезду такого голову. Кланяйтесь Павлу Андреевичу. Скажите — Овсянников, мол, проездом был, дивился. И что в Казани его помнят добром.

И сани тронулись, и поползли по укатанному снегу прочь из города, на симбирский тракт, и Бережанск стал уменьшаться позади — занесённый снегом, освещённый солнцем, живой уездный городок, который один человек, неведомо откуда взявшийся, сделал из чужой губернии своей землёй.

Снег искрился. Фонари догорали в свете утра. Над собором кружило воронье — не грачи, грачи улетели до весны, а зимнее, оседлое, кружащее над всяким русским городом воронье. И город стоял под этим вороньём, под снегом, под низким крещенским солнцем — прочный, живой, обжитой, свой, — и стоять ему было ещё долго, дольше всех, кто его строил, потому что хорошо построенное стоит дольше строителей, и в этом — единственное бессмертие, доступное человеку: остаться в том, что построил.

А человек, построивший