Я подошёл ближе к крыльцу и остановился, ожидая приглашения зайти в дом. Борис слегка заметался, но потом всё же вспомнил о приличиях, поклонился и сделал приглашающий жест рукой.

Он действительно только сел обедать. На столе было накрыто, правда, на одного человека, но много. Так что я, перекрестившись на красный угол, не особо стесняясь, уселся на лавку и глазами показал, что не отказался бы тоже от чарки с мёдом.

Купец тоже уселся напротив меня и махнул рукой дворовой девке, чтобы налила. Мы чокнулись кружками и выпили. Крепок медок у купца — у меня аж в носу защипало.

— По здорову ли живёшь, Борис Гостомыслович? — как гость, я первым у хозяина поинтересовался.

— Слава Господу, всё хорошо, — мы оба опять перекрестились, помятуя Господа. — А ты, князь, какими судьбами ко мне в гости?

— Так ведь дело у меня к тебе есть, купец. Неотложное и важное.

Я опять отхлебнул медка, держа паузу.

— Так какое дело-то? — он стал заметно нервничать.

Я вытер губы от пены и со вздохом начал отыгрывать спектакль.

— На моё подворье в Подоле давеча пришли вои оружные, требуя им весь товар мой отдать. И, понимаешь какое дело, оказалось, что воев тех один купец надоумил против меня такой разбой учинить.

Речь особо я не готовил, но слова произвели на Бориску явно должное впечатление. Побелел он вон как мел и за амулетик схватился.

— Да нешто я бы посмел, кабы знал…?

— А незнание, Бориска, от суда не избавляет, — я пожал плечами. — Тут ведь вот ещё в чём проблема: товар тот — княжье дело, ибо мы с дядькой моим Ярославом Володимировичем сие дело вместе ведём. А ты, выходит, на княжье добро руку поднял. — Я покачал головой и вздохнул, изображая мировую скорбь. — И что ж нам с тобой делать-то теперь?

Я специально усилил это «нам», объединив обвинения от обоих князей. И это сработало.

Мужик рухнул со скамьи и бухнулся лбом об пол.

— Не вели казнить, княже! Не ведал я! Да и дурни эти не то говорят, что я им велел. Просто ведь узнать хотел, откуда те камешки диковинные у Ивора взялись. Не вели казнить!

— Да ты сядь, Борис. Я ведь тебе верю! Вот смотрю на тебя — и верю, что честный ты купец. Вон и десятник мой то же говорит про тебя: всегда ты уговор держишь и платишь щедро.

— Так и есть, княже, — мужик сел обратно на скамью и уставился на меня выжидательно.

— Так и быть, не стану я дядьке ничего про то дело говорить.

Я замолчал и опять отхлебнул из кружки.

А купец даже растерялся. В его глазах прям так и читалось: «И это всё? Так просто?».

— Благодарствую, княже! Так, может, я могу для тебя что-то сделать? Ты только скажи!

Ну, наконец-то!

Вот, казалось бы, у меня тут на носу такие дела начинают завязываться — ну нафига мне ещё разборки с этим купцом нужны? Ну использовал он свой административный ресурс, попытался прижать меня местными стражами правопорядка — ну не получилось. Ну и фиг бы с ним. Но нюансы…

У Лютого был речной флот: девятнадцать больших лодий и тьма мелких судёнышек. А в будущем расширении моего присутствия в этом регионе водные магистрали имели большое значение. Тут летом передвигаться быстро было можно только по ним. Ну не покупать же мне свои кораблики за бешеные деньги, когда можно сильно сэкономить путём небольшого рейдерского захвата у обидчика. Вот и шёл я, собственно, предъяву свою делать купцу не просто из-за обиды, а с далеко идущими целями…

…

Слух о появлении какой-то чудодейственной иконы разошёлся по городу, как пожар, собрав в воскресенье у церкви Успения Богородицы, которую в народе называли Десятинной, почти весь город. Будто не икону народу показывать собирались, а само пришествие второе свершилось.

Кое-где даже давка началась, и, когда я сам попытался пройти, Ульриху пришлось народ впереди расталкивать локтями.

У ворот самой церкви уже дежурили княжеские дружинники, пытаясь навести хоть какой-то внешний порядок. Никакого ограждения для очереди тут не было, но окрики воинов оказывали благотворное влияние на верующих. Никто не бузил. Шум в толпе был вполне благопристойный. Без мата и ругани.

Мои гридни опознались с княжескими, и меня одного пропустили без очереди внутрь. Найдя глазами митрополита, я протиснулся к нему и встал в паре шагов от него, ожидая, когда он закончит речь.

Сбоку от меня протиснулся какой-то церковный служка и дёрнул за рукав.

— Княже Илия, — зашептал он мне, поминутно крестясь вместе со всеми вслед упоминаниям Господа из уст митрополита. — Там князь Ярослав и отец Анастас тебя кличут.

Я обернулся в ту сторону, куда кивал служка, и увидел стоящих в отдельном пределе князя со свитой и епископа Анастаса Корсунянина. Поскольку торжественный молебен служил сегодня сам митрополит, епископ причащал князя с тётушками и его ближниками. Вот и меня в эту тусовку позвали.

Князь оглядел мой новый прикид с головы до ног и похлопал меня по плечу, ободряюще кивнув.

Да мне и самому нравилось, как мастерицы сделали новые кафтаны для меня и моих дружинников, нашив на них и шевроны, которые получились ровно такими, как я себе их и представлял.

В этот момент митрополит наконец-то отвлёкся от проповеди и увидел меня. И сразу же начал меня чествовать на глазах всего народа, обзывая светочем христианской веры и заступником истинно верующих.

Народ всколыхнулся.

Сперва по залу пошёл шепоток, потом его будто ветром вынесло за ворота церкви и разогнало дальше по толпе, превращая слух о появлении чудом выжившего Древлянского князя Илии, сына невинно убиенного Святослава, в почти легенду о вхождении Иисуса в Иерусалим. Со святыми дарами в виде чудотворной иконы и со знаком христианской веры на груди.

Результат слегка превзошёл мои самые смелые ожидания.

Как только митрополит закончил проповедь, из Царских врат торжественно вынесли икону и поставили на постамент у левой стены церкви. Народ сперва подходил к митрополиту за причастием, потом по дуге уходил влево и прикладывался к иконе, которая каждый раз вспыхивала мягким тёплым светом, вызывая у верующих мощный религиозный экстаз.

Люди хотели узреть и приложиться к чуду. Даже исцелялись. Я ведь туда и модуль с идола Мокоши вставил. И Ника его включала, когда кто-то в молитве начинал жаловаться на боли в костях. Ну, вот такой вот я мошенник!

После каждого такого «чудесного» исцеления по толпе проходила волна оживления, которая подстёгивала ажиотаж. А потом