или железные пояса для усмирения плоти я тут пока ни разу не встречал. А потому, когда включил камешек, и по келье разлилось такое приятное тепло, митрополит улыбнулся и ещё раз меня перекрестил. Видно же по нему, что артрит старичка мучает сильно. Ходит вон еле-еле. Ника говорила как-то, что в реальной истории ему жить оставалось от силы полгода. Но почему бы мне ему приятное напоследок не сделать?

Я попросил его приложить пальчик для привязки гаджета, что он и сделал, уже раньше насмотревшись на эту процедуру у князя в гостях.

После этого я ещё раз поклонился, дождался, когда он меня перекрестит на ход ноги, и вышел из кельи.

За дверью стоял служка со скамейкой в руках. Как-то он не торопился. Или это я так быстро с митрополитом управился?

Эх, часов нету, жалко.

— Илья, а ты не офигел? — возмущению Ники не было предела. — Вообще-то у тебя есть я! Девять минут и сорок три секунды ты в келье проторчал.

— Ой, извини, точно! — я мысленно погладил её по голове и чмокнул в румяную щёчку для примирения.

— А чего про золотошвеек у него не спросил?

— Блин! А ты чего не напомнила сразу? Как секунды считать — так она лучше наручных часов, а как дельные советы давать — так сразу в счёты костяные превращаешься?

— А память тебе на что?

— У меня башка — не дом Советов! Я всё помнить не могу. А ты у меня на что?

— Ладно, извини! В следующий раз буду в колокол бить, если что забудешь. Но склероз надо лечить!

— Пить витамины и бегать по утрам? Ну уж нет! И так дел полно, чтобы на всякую ерунду время тратить.

Я развернулся обратно к келье и снова постучал в дверь.

…

На выходе из церкви я столкнулся с епископом Корсунянином.

— Княже! Уже уходишь?

— Да, отец Анастас. Или у тебя ко мне дело какое есть?

— Ты, княже, я так понимаю, в Киеве недавно. Отчего на причастие не приходишь?

И чего ему сказать? Что ерундой этой заниматься у меня времени нет?

— Обязательно буду, отец Анастас.

— Не забывай, сын мой, что Господь привечает щедрых. Дед твой, князь Володимир, постановил десятую часть княжеских доходов нашей церкви передавать. Оттого и зовут её в народе «Десятинной». Слыхал небось.

— Слыхал, отче. Только я князь Древлянский, а не Киевский. Как у себя в княжестве храм поставлю, там и буду платить десятину. Благодарствую тебе за напоминание!

Мужик побагровел, но отступаться был не намерен.

— Так-то от доходов в своём княжестве ты там десятину будешь платить. А от доходов в Киеве — надо бы в нашу церковь.

— А что, отче, отец мой Святослав так же делал?

— Отец твой зело строптив был и с волхвами своими много времени проводил. А ты, князь, хоть и юн годами, но ведёшь себя уже как истинный христианин. Икону твою чудесную в это воскресенье в нашей церкви будем выносить, дабы народ мог лик святой узреть и чудесам порадоваться. Вот и думали мы с митрополитом в твою честь молебен отслужить да о тебе объявить всенародно, как о заступнике веры.

Блин. Гладко стелет, поп. Такая реклама мне точно нужна. Я как-то сам об этом и не подумал.

— Склероооозззз! — прошуршала в голове Ника. — Хи-хи-хи!

— Благодарствую, отец Анастас, за честь такую. Видит Бог, не ради славы мирской, а только во имя Его и дела свои свершаю.

Мы оба перекрестились опять при упоминании Господа.

Он выжидательно продолжал смотреть на меня.

— Пожалуй, прав ты, отче: раз доходы мои тут, в Киеве, под сенью твоей церкви проистекают, то и десятина от них должна сюда идти. Будет тебе десятая часть.

— Не мне, сын мой, а церкви. На дела Господни. Во славу Его.

Опять перекрестились.

Потом я ему поклонился, и он меня в ответ перекрестил с самой искренней улыбкой на лице. Ритуал.

Я шёл по дороге к детинцу, где в отдельном охраняемом доме находились золотошвейный и богомазный цеха, и размышлял о случившемся. Выцыганил всё-таки поп у меня деньгу. Но я же их не просто так отдам, а на маркетинг. Так что жалеть не буду. Главное теперь — как бы паломники какие-нибудь не пошли меня благодарить за такое пожертвование для церкви.

…

Глава 28

Уходил я из церкви в слегка расстроенных чувствах. И не из-за денег, которые с меня епископ вытряс на выходе. Оказалось, что золотом и серебром с жемчугами шили тут вовсе не в церкви, а в княжьей светлице при тереме Ярослава. А потом уже эти изделия жертвовались как вклад в церковь. Драгмет всё-таки. У князя на контроле и под надёжной охраной.

Но напутствие для старшей мастерицы мне митрополит дал.

Пришлось срочно переделывать план на сегодня. К Бориске теперь вечером пойдём.

Я нажал на камешек на переговорном амулете и подождал ответного покалывания в пальце.

— Княже? — шёпотом проговорило из амулета.

— Ульрих, к Лютому вечером пойдём. Тут дела у меня ещё. Так что ждите в корчме.

— Понял, — голос у варяга был слегка напуганный. Непривычно ему ещё было по амулету общаться, хотя утром сегодня уже репетировали с ним.

Я отключил связь и в окружении десятка бойцов направился к детинцу. Там, в дальнем от входа углу крепости, располагался большой сруб с мастерскими золотошвеек и иконописцев. Оказывается, в иконах тоже в краски золото добавляли, отсюда и повышенный контроль.

Интересно, успеют ли золотошвейки к воскресенью мне шевроны нашить? Пять дней осталось. Надо будет их простимулировать. Светильники подарю. Им глаза беречь надо. Работа нудная и тяжёлая.

…

Пропустили меня в светлицу после двойного опознания. Сперва десятник на страже притормозил, потом сотник прибежал и с поклоном проводил внутрь, когда я сказал, что имею богоугодное дело к швеям.

С начальницей над золотошвейками общий язык нашли быстро. Это была сухонькая старушка — божий одуванчик, но с железным взглядом.

— Неужто тот самый князь Илия?

— Какой — тот самый? — осторожно поинтересовался я.

— Который икону чудодейственную церкви нашей подарил?

— Тот самый, — я кивнул.

— Ох, ты ж, господи, — старушка перекрестилась и начала кланяться. — Дай Бог тебе здоровья и жену красавицу!

— Да зачем же сразу так-то? Мне пока и без жены как-то неплохо.

А она между тем тащила меня уже за рукав в светлицу, где над столами с тканями склонились десяток баб разного возраста. Тут было тепло, большая печка в углу давала жару. У всех баб платки на головах