Я зашла в его кабинет, в груди всё напряглось, воздух был тяжёлым, как перед грозой.

— Ваше заявление на увольнение по собственному желанию, перевести я тоже вас в другой офис не могу, мест для вас нет, — сказал он холодным голосом, без намёка на теплоту, его глаза были ледяными, полными презрения.

Я подписала его бумажку и начала выходить: — У вас есть буквально 10 минут, чтобы собрать вещи и покинуть здание, — добавил он, тон был как удар хлыста.

Я захлопнула дверь без лишних слов, внутри кипел гнев, смешанный с облегчением.

Собрала все в коробку и направилась к лифту — вещи были лёгкими, как моя жизнь теперь, без этой ноши.

— Лэйн, — ко мне бежала на каблуках подруга, её шаги эхом отдавались в коридоре.

Я остановилась.

— Вот так быстро? А как же отработать хотя бы до конца? — Стелла была расстроена, глаза блестели от слёз.

— Ему сложно меня видеть, — ответила я, усмехнувшись горько, — Мы с тобой не прощаемся, — обняла её крепко, чувствуя тепло её тела, как якорь в моей новой жизни.

— Выходные я приеду к тебе, будем печь торт, — подмигнула она, и я зашла в лифт, он закрылся, как и моя та жизнь.

8 лет спустя…

В декабре в Сан-Франциско стояла типичная погода — зима с температурами около 15°C днём, когда солнце иногда пробивалось сквозь густой туман, обволакивающий город мягкой белой вуалью, а ночи опускались до 7°C, и ветер с залива пронизывал до костей, неся солёный запах океана и лёгкую морось, которая порой переходила в дождь, делая улицы блестящими от луж, как будто город готовился к празднику в своём меланхоличном стиле. Я всегда любила это время: город готовился к Рождеству с таким энтузиазмом, что даже серость не могла его погасить — улицы украшены гирляндами и огнями, которые мерцают в тумане, как далёкие звёзды; в парках возвышалась огромная ёлка, увешанная шарами и лампочками, вокруг неё раскинулся рождественский рынок с ароматом горячего шоколада, жареных каштанов и имбирных пряников, от которого у меня теплеет внутри; витрины магазинов в центре сияли декорациями — Санта-Клаусы, олени, снежинки, — люди в шарфах и шапках спешили с пакетами подарков, дети писали письма Санте, а в парках заливали катки, где смех, музыка и звон коньков смешивались с холодным воздухом, создавая ту атмосферу волшебства и тепла, несмотря на прохладу, которая заставляла верить, что всё в жизни может наладиться.

— Мама, смотри, как я умею! — кричала мне дочь, её голосок звенел, как колокольчик, полон радости.

— Аккуратно, пожалуйста, — ответила я, смотря на неё, как она играет на детской площадке — качается на качелях, ветер треплет её тёмные кудряшки, щёки розовеют от холода, а глаза сияют, как у её отца.

Воздух был прохладный, я прикрыла глаза, наслаждаясь выходными — туман с залива обволакивал парк, огни рождественских украшений мерцали вдали, а запах хвои от ближайшей ёлки смешивался с солёным бризом.

— Пааапа! — открыла глаза и увидела его: Дэвид спустя 8 лет выглядел зрелее — волосы всё те же волнистые, небрежно убраны назад; лицо более зрелое, мужское, но всё такой же привлекательный, с той бунтарской улыбкой; одет в чёрную кожаную куртку, джинсы, свитер и ботинки, фигура всё такая же атлетичная.

Я встала со скамейки, пошла на встречу, сердце заколотилось, как в первый раз.

— Я скучала, — обняла его Эмили, её маленькие ручки обвились вокруг его шеи.

— Я тоже скучал по тебе, тигрёнок, — ответил он, подхватывая её на руки, его голос был тёплым, полным любви, глаза заискрились.

Наши взгляды встретились — моё сердце также замирало от его взгляда даже спустя 8 лет, внутри вспыхивала искра той страсти, что никогда не угаснет.

— Привет, Дэвид, — улыбнулась я ему, голос дрогнул от эмоций.

— Привет, — ответил он, улыбнулся и резко переключился на дочь, но в его глазах мелькнула тоска.

— Мы пойдём к Санте? — Эмили строила умоляющее лицо, её глазки блестели.

Дэвид посмеялся — искренне, заразительно: — Ради тебя — всё что угодно, — приподнял он дочь, кружа её в воздухе.

— Дэвид, пожалуйста, не давай на ночь сладкое, она потом не спит нормально, — посмотрела я на него серьёзно, стараясь звучать строго, но внутри таяла от вида их вместе.

— Хорошо, — ответил он, но дочь начала возмущаться от его ответа, а он ей с улыбкой подмигнул.

Начал ей шептать: — Мы маме не расскажем.

— Дээвид, — протянула я его имя, стараясь не улыбнуться.

— Всё будет нормально, — сказал он, подмигнув мне, его глаза встретились с моими на миг дольше, полные тепла и невысказанный сожалением.

Ко мне подбежала Эмили, я присела на корточки, она обняла: — Люблю тебя, мамочка, — поцеловала в щёку, её губки были мягкими, как лепестки.

— И я тебя люблю, котёнок. Слушайся папу.

Он взял её маленькую ручку, и они начали уходить — их силуэты в рождественском тумане казались картинкой из сказки, а я смотрела им вслед и грустила, что не могу больше к нему прикоснуться, слёзы жгли глаза, но я улыбнулась — за них, за нашу дочь, за то, что жизнь, несмотря на боль, дала нам это.