Это было не лечение, о полноценном исцелении здесь и сейчас речи не шло, а попытка купить время. Возможно несколько часов, может сутки, за которые удалось бы подготовить процедуру и вытащить эту дрянь целиком, пока она обездвижена и не сопротивляется.

И самый надёжный способ замедлить всё, что движется внутри живого тела, известен любому, кто не прогуливал биологию в школе, а если прогуливал, то хотя бы смотрел фильмы про криозаморозку.

Нам нужен был холод. Глубокий, контролируемый, точно дозированный холод, который опустит температуру ядра до порога, на котором энергообмен почти остановится, а парень войдёт в состояние, похожее на спячку, но всё-таки не откинет копыта раньше времени.

Правда, в фильмах обычно имелась красивая капсула с мигающими лампочками и бригада учёных в белых халатах, а у меня был полуразрушенный склад и криомантка, которая совсем недавно чуть не убила половину присутствующих, но суть от этого не менялась.

Менялась только цена ошибки. Вся затея упиралась в слово «почти», которое здесь означало разницу между жизнью и смертью: чуть пережать, опустить температуру ядра на полградуса ниже нужного, и оно погаснет, а вместе с ним тихо и окончательно погаснет Фрол. Чуть недожать, не дотянуть до порога, и паразит продолжит жрать, просто чуть медленнее, что в пересчёте на оставшееся время не даст ровным счётом ничего. Для такой работы нужна была не сила, а точность, ювелирная, почти хирургическая, на которую в этом складе был способен ровно один человек.

И этот человек сидел у стены, бледная до синевы, с магическим резервом, в котором осталось примерно столько же энергии, сколько воды на дне колодца после трёхмесячной засухи.

Да уж, Артём, в последнее время твои планы уверенно входили в категорию «феерично, гениально, но попахивает самоубийством». И самое паршивое, что эта затея тоже идеально туда вписывалась.

Я не успел озвучить идею, потому что Туров шагнул ко мне вплотную, схватил за ворот куртки и притянул к себе.

— Если он умрёт, Морн, ты отсюда не выйдешь.

Ворот врезался в шею, из-за чего дышать стало заметно неудобнее. Но я не стал дёргаться или как-то реагировать, ибо вырываться из рук мага ранга А примерно так же перспективно, как разжимать челюсти стаффордширскому терьеру, который уже вцепился в свою добычу.

— Руку убери, — процедил я, глядя ему в глаза.

Несколько секунд Туров не двигался, буравя меня взглядом. Потом разжал пальцы и отпустил ворот.

Я поправил куртку, отступил к стене и прислонился спиной, скрестив руки на груди.

— Знаешь, Кондрат, мне кажется, ты забыл с кем разговариваешь… — холодно произнёс я. — Я наследник дома Морнов, одного из двенадцати Великих Домов Империи, и до сих пор терпел твои замашки только потому что понимал, каково это, когда близкий человек умирает, а ты ничего не можешь с этим поделать. Но ты, похоже, принял моё терпение за слабость, а это очень опасная ошибка, Кондрат. Люди, которые её допускали, обычно очень долго об этом жалели.

Я выдержал небольшую паузу.

— Я могу помочь твоему брату. Не обещать, что он выживет, таких обещаний тебе никто не даст, но дать ему шанс, которого у него сейчас нет. И я готов это сделать, прямо здесь и прямо сейчас. Но не под угрозами, не с рукой на горле и не с обещанием убить, если результат тебе не понравится. Я не лекарь, которого ты нанял за горсть золота, и не ходок, которого ты запугал. Я пришёл сюда добровольно и помогу добровольно, но только если ты попросишь. Нормально. По-человечески.

Повисла тишина, в которой было слышно только, как за перегородкой потрескивает оплавленная балка, роняя на камни ленивые оранжевые искры. Лекарь у кровати Фрола, кажется, перестал дышать, вжавшись в стул так, будто мечтал просочиться сквозь пол и оказаться где-нибудь подальше от этой комнаты, от Турова и от разговора, при котором ему очень не хотелось присутствовать.

Дар считывал Турова в реальном времени, и картина была простой: гордость против страха. Гордость твердила, что Кондрат Туров не просит, никого и никогда, потому что в Сечи просьба означала слабость, а слабость здесь заканчивалась одинаково — быстро или медленно, но всегда одинаково. А страх твердил другое: его младший брат медленно гаснул, и если Кондрат не проглотит свою гордость в ближайшие секунды, то потом может быть уже поздно.

Цифры ползли на глазах. Гордость падала, страх рос, а зазор между ними сужался с каждой секундой. Я стоял у стены и ждал, хотя ожидание давалось тяжелее, чем весь сегодняшний бой, потому что если Кондрат выберет гордость, я развернусь и уйду. А вот Фрол умрёт…

Формально это будет не моя вина, но кого волнуют формальности, когда совесть даст о себе знать? Впрочем, думаю, с ней я как-нибудь договорюсь, потому что долгие годы жизни научили меня одному простому правилу: спасти всех невозможно, а особенно невозможно спасти тех, кто сам вставляет тебе палки в колёса.

Тем временем страх внутри Турова всё-таки победил.

— Морн… помоги… — полушёпотом произнёс Кондрат, склонив голову.

Мне этого хватило.

Я оттолкнулся от стены и вернулся к кровати, на которой лежал Фрол. Тёмные линии от уголков его глаз расползлись ещё шире, дыхание стало совсем рваным, и каждый вдох давался ему с таким усилием, что было больно смотреть. Время, которого и так оставалось немного, утекало с каждой секундой, и тратить его и дальше было бы глупо.

— Серафима, — негромко позвал я, повернувшись к перегородке, за которой расположилась Озёрова. — Ты мне нужна.

За перегородкой послышались шаги, медленные и неуверенные, словно каждый давался через силу. Серафима появилась спустя несколько секунд, и выглядела она так, как выглядит бегун, который пересёк финишную черту марафона и тут же узнал, что впереди ещё один.

Бледная до синевы, с тёмными тенями под глазами, да ещё и серая мантия висела на ней так, будто внутри стало вдвое меньше человека, чем было час назад. Но спину она держала прямо, а фиолетовые глаза, когда нашли меня, были мутными от измождения, но вполне себе осмысленными.

— Как ты…? — напряженно спросил я.

Если Серафима сейчас не сможет колдовать, то весь план полетит ко всем чертям, и придётся придумывать что-то другое, хотя что именно — я пока понятия не имел.

— Жива…

Что на языке Озёровой означало: могу работать, давай задачу, и хватит тратить время на глупые вопросы.

— Мне нужны твои