— Это боярин Александр Владимирович Веверин, — сказала Наталья. — Знакомьтесь, Фёкла Игнатьевна.

— Господи Иисусе. — Мадам перекрестилась. — Живой.

— Живой, — согласился Веверин.

— А по вас же…

— По мне же. — Он оглядел салон: полки с рулонами, длинные раскройные столы, двух закройщиц, застывших с булавками во рту. — Хорошее хозяйство. Порядок вижу.

Мадам Фёкла порозовела до корней волос.

Наталья мысленно поставила галочку. Он сказал одну фразу, и та легла точно. Причём не про ткани или вывеску, а про порядок — то, что мадам ставила годами и чего не замечала ни одна её клиентка.

— Фёкла Игнатьевна, — Наталья сняла накидку и села так, чтобы оказаться на свету. — Дело срочное. Одеть пятерых. Двое суток.

— Двое суток⁈ — Мадам схватилась за грудь. — Наталья Сергеевна, побойтесь бога. У меня Голицыны!

— Голицыны подождут.

— Матрёна Никитична не подождёт!

— Матрёна Никитична, — сказала Наталья, — подождёт три дня, а потом будет рассказывать, что шьётся там же, где одевали Веверина. Она вам за это спасибо скажет.

Мадам открыла рот. Закрыла.

— Да тут надо все двенадцать девок и ночь напролёт, — сказала она совсем другим голосом. — Пятерых. За двое суток. Это невозможно.

— У вас двенадцать и есть.

— И вышивальня нужна!

— И вышивальня есть.

— Я не Господь Бог, голубушка!

— Ну, Фёкла Игнатьевна. Вы себя-то не обижайте. — Наталья наклонилась вперёд. — Кто в этом городе шил приданое Шереметевым за четыре дня? Кто перекроил платье в ночь перед свадебным пиром, когда невеста немножко… изменилась в талии?

Мадам покосилась на Марфу.

Марфа стояла с самым невинным лицом, на какое была способна, — то есть с совершенно виноватым.

— Про то уговаривались молчать, — с достоинством сказала мадам.

— Так я и молчу. Я же не называю, кого перекраивали.

— Это тётка моя была! — не выдержала Марфа.

— Марфа Гавриловна!

— Молчу.

Веверин, стоявший у раскройного стола, положил на него свёрнутые в трубку листы.

— Фёкла Игнатьевна. Плачу вдвое против обычного, за спешку — половину сверху. Половину вперёд.

— Это разговор, — осторожно сказала мадам.

— Только шить придётся не то, к чему вы привыкли. — Он развернул листы. — Смотрите.

Мадам подошла, глянула — и Наталья увидела, как у женщины меняется лицо.

На листах чёрным углём было нарисовано. Рисовал явно не мастер, потому что линии шли неровно, кое-где переправлено по два раза, и человек нарисован был так, как рисуют дети, — головой вроде яйца. Зато вещь на этом человеке была вычерчена подробно и упрямо, со всех сторон, со стрелками и подписями.

— Это что? — спросила мадам Фёкла.

— Костюм.

— Это не костюм, голубчик. Это… — Она наклонилась ниже. — Это что за разрез на груди? Почему полы отвёрнуты?

— Лацканы. Отворачиваются вот так, наружу, и держат форму. Под ними жилет, вот он отдельно. Под жилетом рубаха.

— Три вещи одна на другой?

— Три.

— Мужчина в трёх кафтанах, — сказала мадам с изумлением. — Он же сварится.

— Не сварится, если сукно тонкое.

Мадам взяла второй лист, потом третий и вдруг села на стул. Прямо посреди салона, не глядя, куда садится.

— А это? — Она ткнула пальцем. — Вот это, на шее?

— Бабочка.

— Какая ещё бабочка?

— Такая. — Веверин взял со стола обрезок ленты, сложил вдвое, перехватил, крутанул — и в его пальцах за три движения получилось что-то маленькое, симметричное и совершенно немыслимое.

В салоне стало тихо. Одна из закройщиц выронила булавки.

— Ой, — сказала Марфа.

— Оно же ничего не держит, — сказала мадам Фёкла, забирая вещицу и вертя её в пальцах. — Это ж просто… для красы?

— Именно.

— Мужчина. С бантом на шее.

— С бабочкой.

— И вы это наденете?

— Надену.

Мадам Фёкла посмотрела на него — на чёрный китель со стойкой, на серебряные пуговицы в ряд по обшлагу, — потом снова на рисунки, и Наталья своими глазами увидела ту секунду, когда мадам сдалась.

— Тут не сядет, — сказала она деловито, тыча в лист. — Вот здесь, в плече. Вы просите, чтобы держало форму, а сукно так само не встанет, его подбить надо.

— Значит, подбейте.

— Чем? Ватой? Оно комом ляжет.

— А если конским волосом? — сказала от окна Анна.

Все обернулись.

Анна пожала плечами.

— В нагрудниках так делают. У отца доспешник конским волосом простёгивает, оно держит и не сминается.

Мадам Фёкла посмотрела на неё с новым интересом.

— А ведь мысль, — сказала она медленно. — Простегать волосом, тонко, вот сюда, в грудь и плечо… Дуняша! Дуняша, тащи, что от седельщика осталось!

— Так то ж грубое!

— Разберём! — рявкнула мадам и снова склонилась над листами. — Так. А рукав вы мне как ставить будете? Тут у вас нарисовано криво, я по этому не скрою.

— По этому — не скроите, — согласился Веверин. — Поэтому вот вам образец.

Он снял китель.

Наталья моргнула. За её спиной Марфа издала слабый звук.

Веверин остался в рубахе, свернул китель и положил его на раскройный стол перед мадам.

— Мой, — сказал он. — Шит на меня в Вольном Граде, по моим меркам. Рукав тут поставлен правильно: в нём можно работать у плиты, и он не тянет, когда поднимаешь руки. Распарывайте.

Мадам Фёкла отдёрнула руки.

— Как — распарывать?

— По швам. Разберёте на детали, снимете крой, потом соберёте обратно.

— Голубчик! Это ж вещь! Сукно доброе, работа чистая, я вижу!

— Это образец, — сказал Веверин. — Мне нужно, чтобы у пятерых людей рукав сидел, как у меня. Другого способа объяснить вам это я не знаю.

Мадам Фёкла взяла китель в руки. Развернула. Провела ладонью по спинке, вывернула рукав наизнанку, поднесла к свету, посмотрела шов.

— Ох, — сказала она тихо. — Ох, вон оно как.

— Что там? — не выдержала Наталья.

— Тут окат посажен, — сказала мадам, не поднимая головы. — С припуском. Тот, кто это шил, знал, что делает… — Она помолчала. — Не наш шил, Наталья Сергеевна. Так у нас не ставят.

— Наш, — сказал Веверин. — Портной с Кожевенной улицы, зовут Прохор Ильич, шил за мои деньги и по моей ругани. Мы с ним три раза всё пороли, пока сел.

Мадам Фёкла подняла на него глаза.

— Три раза? Пороли готовое?

— Четыре, если считать воротник.

Мадам помолчала.

— Дуняша, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Двери запирай. Никого не пускать, ни Голицыных, ни Матрёну Никитичну, никого. У нас работа.

Она положила китель на стол и взялась за распарыватель.

— И вот что, Александр Владимирович, — сказала она, поддевая первый шов. — Договоримся сразу, по-честному. Я вам всё сошью. И бабочку вашу,