и понимала, что зря она не осталась в возке.

Не потому, что было страшно, а потому, что она физически не успевала смотреть.

Смотреть надо было на всё сразу. На то, как из лавки выскочил сапожник в фартуке и застыл, вытирая руки, и как за его спиной вылезла вся его семья до последнего внука. На то, как две молодые купчихи впереди зашушукались, одновременно поправили платки и с независимым видом двинулись навстречу, а потом одна споткнулась о собственную юбку. На то, как здоровенный мужик у водовозной бочки снял шапку — просто снял и стоял с ней в руках, пока они не прошли.

А главное реакция на это самого Веверина.

Веверин шёл не быстро и не медленно, глядя перед собой. Чёрный костюм, узкий в талии, широкий в плечах, с рыжей головой, которую было видно за квартал. Он не оглядывался на шум. Не улыбался толпе. На «здравствуй, боярин» он отвечал коротким кивком, и всё.

И вот от этого спокойствия толпа сходила с ума окончательно.

— Ты чего такой каменный? — не выдержала Наталья. — На тебя вся улица смотрит.

— И пусть смотрит.

— Ты хоть кивни им, что ли, поприветливее!

— Наташа, я иду шить костюмы. Если я начну раскланиваться, я до вечера не дойду.

— Ты бессердечный.

— Я деловой.

Тимка, шедший слева от Натальи, фыркнул.

— Он всегда такой, — сказал он вполголоса. — Ему на арене после победы весь город орал, а он с Лоренцо общался.

— Я помню, — сказала Наталья. — Я на помосте стояла, я всё видела.

— Ага. — Тимка помолчал. — Ты тогда охрипла совсем к концу.

— Я три дня потом сипела.

— Я слышал. То есть… мне говорили. — Он стремительно нашёл, куда смотреть, и уставился на крышу ближайшего дома с большим интересом.

Наталья решила пожалеть его и не смотреть в ту же сторону.

Впереди шёл Гришка и вёл себя как посол при иностранном дворе. То есть кланялся всем подряд.

— Здрасьте! — говорил он бабе с корзиной. — Здрасьте! — говорил он мальчишкам. — Здрасьте!

— Гриш, — сказал Макар. — Хватит.

— А чего? Люди же смотрят.

— На Сашу смотрят.

— И на меня тоже! — оскорбился Гришка. — Вон та бабка на меня смотрела!

— Она на пироги смотрела.

— На меня!

Мимо прокатилась карета с гербом, замедлилась, и из окна высунулась немолодая, породистая дама в чепце, с лорнетом, которого в этом городе, кажется, не было больше ни у кого. Лорнет медленно прошёлся по Веверину сверху донизу.

— Молодой человек! — окликнула дама. — Это правда вы?

— Правда, — сказал Веверин, не останавливаясь.

— Мне говорили, вы погибли!

— Врали.

— И вы теперь идёте… куда?

— К портному.

Дама несколько секунд переваривала это, а потом крикнула вслед:

— К которому⁈

— Господи, — сказала Наталья. — Началось.

— Что теперь-то? — спросил Веверин.

— Теперь через час у Фёклы будет очередь.

— Зачем?

— Затем, — сказала Наталья с чувством, — что вся столица неделю служила по тебе панихиды, а сегодня ты идёшь по Кузнечной живой и в чёрном. Ты хоть представляешь, что сейчас начнётся?

— Не представляю.

— Оно и видно.

Марфа, шедшая позади с Ольгой, крикнула:

— Натусик, я насчитала девятнадцать!

— Чего девятнадцать?

— Барышень! Которые нам вслед смотрят! И это только с этой стороны улицы!

— Марфа, не считай.

— Я не могу не считать, их много! Ой, двадцать!

Наталья обернулась и увидела, что Марфа не врёт.

Впереди, у дверей ткацкой лавки, стояли четыре девицы явно из хороших домов, все в накидках, все раскрасневшиеся. Пятая, самая младшая, что-то отчаянно шептала подруге на ухо и показывала глазами.

Причём — Наталья присмотрелась внимательнее и почувствовала, как в ней просыпается что-то новое и неприятное, — показывали они не только на Веверина.

Одна из девиц смотрела на Матвея. Другая — на Макара, который шёл, ничего не замечая, и хмуро разглядывал колёса встречной телеги.

А самая младшая, круглолицая, в голубом, смотрела на Тимку.

И смотрела она так, что Наталья немедленно и очень ясно поняла две вещи. Первая: она, Наталья Сергеевна Воронцова, взрослый разумный человек и Голос Арены. Вторая: если эта девица в голубом сделает ещё один шаг вперёд, она, взрослый разумный человек, скажет ей что-нибудь такое, о чём завтра будет жалеть.

— Наташа, — сказала Ольга ей в ухо. — У тебя лицо.

— Что — лицо?

— Оно у тебя сделалось.

— Ничего у меня не сделалось.

— Сделалось-сделалось.

Тимка в этот момент повернулся к Наталье и спросил:

— А чего они все стоят-то?

— Кто? — спросила Наталья, глядя строго перед собой.

— Ну вон те. У лавки.

— Не знаю. Наверное, ткани выбирают.

— На улице?

— На улице лучше видно, — отрезала Наталья.

Позади Ольга произнесла негромко, но с чувством:

— Мамочки.

Салон мадам Фёклы стоял в конце улицы. Он был двухэтажный, с большими окнами и вывеской, которой мадам гордилась больше, чем некоторые бояре гордятся родословной. У крыльца уже топтались двое посыльных мальчишек, и по их лицам было ясно, что они здесь не просто так.

Наталья остановилась и повернулась к своей компании.

— Так, — сказала она деловито, и внутри у неё всё запело, потому что вот сейчас начиналось её дело. — Слушайте меня внимательно, все. В эту дверь мы входим не гуртом. Первой иду я. Александр Владимирович — за мной, и молчишь.

— Почему это я молчу?

— Потому что ты сейчас скажешь ей правду, и мы пропали. Молчи и стой красиво, это всё, что от тебя требуется.

— Наташ, у меня двое суток.

— Вот именно поэтому — молчи. Аня, Оля — вы со мной, будете смотреть строго. Марфа!

— Я!

— Ты — молчишь тоже.

— Но я знаю про неё такое!..

— Ты скажешь это, когда я кивну. Не раньше.

Марфа надулась, но кивнула.

Наталья глубоко вдохнула, поправила накидку и посмотрела на дверь салона с тем самым чувством, с каким когда-то перелезала через ограждение в Управе Вольного города.

— Ну, — сказала она. — Пошли работать.

* * *

Мадам Фёкла умела делать лицо.

Наталья знала это как никто: сама шилась у неё третий год и трижды видела, как эта женщина, услышав цену, которая её вполне устраивает, изображает смертельную обиду. Лицо у мадам Фёклы было круглое, розовое, с мелкими быстрыми глазками, и работало оно как хорошая печная заслонка. Снаружи ничего не видно, а внутри жар.

Сейчас заслонка стояла плотно.

— Наталья Сергеевна! — Мадам выплыла навстречу, разводя руками. — Голубушка. Радость-то какая. Только я вас огорчу: у меня две примерки и заказ Голицыных, я никак…

Тут она увидела, кто вошёл следом.

Наталья наблюдала за этим с наслаждением. Заслонка съехала на сторону. Глазки у мадам сделались круглые.

— Это… — сказала