ссоры, и скандалы. Но при этом я всегда знал, что она уважает меня. Ни разу она не позволила себе высказаться в мой адрес унизительно — все ее претензии были обоснованы и четко сформулированы.

Собственно, недолго мне пришлось оставаться верным мужем. Когда я обрел существенное влияние, став губернатором штата, в моей жизни стали появляться искушения в образе женщин, с которыми приходилось работать вместе. И я хорошо ощутил преимущества своего положения. Что характерно: большинство этих женщин старались соблазнить меня не ради какого-то продвижения по службе — нет, они просто испытывали влечение ко мне как к мужчине. Мне это льстило. Хиллари была довольно холодна в постели… Секс не входил в число ее приоритетов. Собственно, в ней и не было ничего сексуального. Вся ее жизненная энергия уходила на достижение того, что мы с ней называли успехом, сходясь в понимании этого слова. И я изначально не ждал от нее бурных страстей. Но мой собственный темперамент заставлял искать необходимых впечатлений на стороне… Хиллари догадывалась, конечно. Но не поднимала эту тему. И я был ей благодарен за это. Кажется, она изначально допускала, что ее красавец муж, достигнув определенных высот, не станет особо сдерживать себя. Разумеется, я должен был соблюдать приличия, делая так, чтобы мои интрижки не стали пищей для газетчиков. И мне это неизменно удавалось. Покладистые красавицы держали рот на замке.

И вот тут стоит отметить, что с тех пор, как я стал развивать политическую карьеру, в моем окружении появились женщины, не заметить которых было просто невозможно. Среди них попадались горячие штучки — именно такие, о каких мне мечталось. Сочные, свежие, эти девушки смотрели на меня влюбленными глазами, говорящими, что они готовы на все. И мне нравилось это, чертовски нравилось. С ними я испытывал то, чего не могло быть с Хиллари — я был желанным мужчиной. Для жены же я в первую очередь был атрибутом успеха, и это порой утомляло.

Когда же я стал президентом, то мои возможности расширились безгранично. Стажерки в Белый Дом поступали как на подбор — словно кто-то точно угадал мои предпочтения. Мало кто из них не был удостоен моего внимания. Они благоговели перед своим президентом, считая за огромную честь доставить ему удовольствие тем или иным способом. И ничего не требовали взамен. Отношения с ними были мимолетны, но никто из этих девушек не был мною обижен. Я жил как в раю. Но при этом всегда держал в голове слова Хиллари, сказанные перед тем, как мы заселились в главном правительственном здании: «Отныне ты — лицо страны, и следует быть в десять раз серьезней. Я не намерена пасти тебя и отслеживать твои интрижки. Но запомни: ничего не должно выплыть наружу. Никогда! Иначе нам конец».

Что ж, она была права. У меня было множество планов! Я собирался изменить Америку так, чтобы обо мне долго вспоминали с благодарностью. Но в стремлении к полному благополучию предстояли жесткие решения на мировой арене… Рейган и Буш заложили фундамент нашей гегемонии и подняли стены, мне же предстояло подвести это великолепное здание под крышу и провести отделочные работы. В первую очередь, влияние Соединенных Штатов должно стать безоговорочным: сначала нас должны бояться, и только потом уважать, а потому то, что мы делали с сербами было только началом. Закончив с ними, мы намеревались заняться Россией, у которой много природных богатств и мало воли к жизни, но достаточно народов, покоренных русскими царями, которые с радостью вцепятся в глотку былым господам. И фактор радикального ислама тут виделся одним из важнейших. Он помог нам победить русских в Афганистане и тем самым столкнуть их в пропасть распада, и он же должен был добить и окончательно уничтожить эту упрямую и зловредную нацию.

Ничего не должно было помешать этим планам. Могучий корабль Америки двигался своим неотвратимым курсом. Я думал о далеком будущем, воображая, как лет через двести, когда прекратятся войны, мы освоим космос с его неведомыми мирами… К той поре мы достигнем такого могущества и прогресса в технологиях и вооружениях, что сможем покорять и другие миры, которые, вероятно, все же существуют в просторах Галактики. Американская нация — это нация победителей! Все должны трепетать перед нашей мощью. Гуманизм? Он существует лишь на словах. Гуманизм русских сыграл им плохую службу. Им нужно было по-другому перекраивать мир после Второй Мировой войны. Впрочем, это не спасло бы их — ведь существуем мы. Рано или поздно их цивилизации пришел бы конец — ведь невозможно бесконечно возрождаться из пепла.

Все изменилось в один момент. Вспоминаю, как это было — и хочется думать, что все это дурной сон. Но нет, это реальность — и хуже и безнадежней невозможно себе вообразить.

Оказалось, что у Галактики уже есть Всемогущий Властелин, и он совсем не похож на полубезумного императора Палпатина из «Звездных войн»… Его возможности безграничны, а сам он напоминает древнеримских полководцев старого закала: суровый, холодный и безжалостно равнодушный. Но самое главное заключается в том, что Хозяин Галактики, называющий себя Императором — категорически против нашей гегемонии! И он показывает это, помимо обычных акций демонстрации военного превосходства, разными довольно оригинальными способами. Вот, три дня назад произошло такое, о чем разговоры не будут утихать еще долго… И когда я об этом вспоминаю, то меня буквально передергивает и обдает холодом — хотя, казалось бы, в происшествии можно найти и нечто забавное (юмористы, сукины дети, уже на все лады эксплуатируют эту тему — теперь на месяцы хватит).

Да, в то утро было у меня странное предчувствие… Как и у Хиллари. Она даже пролила свой кофе за завтраком себе на платье, чего никогда с ней прежде не случалось. Отчетливо стоит перед глазами эта картина: она вскакивает, хватает салфетку… и тут за окнами слышится какой-то необычный гул. В чем дело? Здание хорошо охраняется, и там просто не может быть никакой незапланированной активности!

Супруга, тут же забыв про пятно, бросается посмотреть, что происходит, а я, дожевывая кусок бекона, бросаюсь за ней.

И видим мы вот что. Весело зеленеющая лужайка перед Белым Домом залита солнцем. Прямо посередине ее открывается дыра в пространстве, и из нее толпой выбегают люди, то есть мужчины. Боже, да они все голые! Их уже около сотни там, и они продолжают выходить из ниоткуда! Лица у всех растерянные, красные от стыда и унижения; руками они прикрывают свои причиндалы, напряженно всматриваясь в окна здания. Ранее