ждать удобного случая, для мести это, знаешь ли… Ну, то самое блюдо, которое подают холодным. А про льва… Так изначально установили, что убийца его выпустил, чтобы замаскировать преступление под несчастный случай.

— Хорошо, — сдался я. — Хотя не могу себе представить, как бабАня открывает клетку хищника, а тем более — режет кому-то горло скальпелем. И причем тут мистический повелитель кошек? И Макаровы эти… То есть Оленевы. Ты знаешь, что Артур, сумасшедший сын Оленевых пропал?

Гаевский раздраженно махнул на меня рукой:

— Не порть стройную картину. Где ты видел идеальные преступления?

— На то они и идеальные, — буркнул я, — что о них никто не знает. Ладно, давай неофициальную версию.

— Вообще-то она тоже официальная, только проходит параллельно исключительно по нашему ведомству. И тут рассказ будет гораздо длиннее…

Предупредил меня Гордеев.

— Я не тороплюсь, — облокотился о спинку кровати и с удовольствием вытянул ноги. — Валяй! Тем более, думаю, что большую часть этой истории я уже знаю. Остались только некоторые детали.

— Тогда, может, ты сам мне расскажешь?

Я хотел было сказать: «леди — фест», но посмотрев на небритую, хоть и несколько блаженную физиономию Гаевского, шутить передумал.

— Нет уж, давай, выкладывай.

— Давным-давно жил-был в детском доме Яруги мальчик, — нараспев произнес Гаевский.

— И как давно? — полюбопытствовал я.

— А как детский дом основали в 1900 году, так и жил.

— Более ста двадцати лет назад! Однако! — я чуть было не присвистнул, но вовремя спохватился — не в больнице же!

— А как только Московский воспитательный императорский дом стали уплотнять, ибо под иные нужды помещение потребовалось, так повезли часть подкидышей по губерниям. В Яруге, кажется, даже специально под это дело здание выстроили.

Я кивнул:

— Слышал от кого-то, что одно из самых старых зданий в городе. Чуть ли не объект культурного наследия.

— Ну, так вот, в числе прочих воспитанников привезли сюда из столицы и мальчика, который по документам значился Димой Литвиновым. Мальчик как мальчик, нигде нет упоминаний о каких-то его особенностях. Кажется, он и сам о них не знал. Может, и начал о чем-то догадываться, когда стали один за другим умирать от старости его сверстники, а он словно законсервировался на уровне пятидесяти лет. Вот что особо отмечается: его интерес к медицине. Он закончил, кажется, какие-то курсы, в Первую мировую ушел на фронт медбратом. Вернулся в Яругу только после Великой отечественной, поступил в мединститут. Тогда фронтовиков в любом возрасте брали. Его след на несколько лет теряется, но возникает новый Дмитрий Литвинов — преподаватель в школе. Очень похожий, только лет на тридцать моложе. А еще этому новому Дмитрию перепадает наследство в виде небольшой сторожевой избушки — в то время на месте особняка Оленева был глухой лес, это сейчас город так разросся, захватывая все больше и больше пространства у природы. Догадываешься?

Я кивнул:

— Это та самая подземная лаборатория.

— Именно! На месте особняка Оленева стояла избушка, которую в начале прошлого века построил сам Литвинов. Очевидно, он давно уже занимался исследованиями, параллельным всем его официальным работам.

— Но как документы… — я развел руками.

— Жизнь Литвинова попала на несколько переломных моментов истории, когда в стране царила неразбериха. В первый раз он мог что-то подделать в бардаке, который творился после революции. Второй — Вторая мировая, там тоже многое сгоревшее и пропавшее восстанавливали. И в третьих…

— Девяностые, — сказал я. — Да уж, повезло этой полупотворе родиться именно в нашей стране. Где бы еще он мог так тщательно скрывать свой возраст?

— А вместе с ним — и личность. Я не думаю, что Литвинов знал о своей неземной сущности. Просто как человек практичный, когда понял, что не такой как окружающие, решил не «светиться».

— Митрич сам любил исследовать, а не наоборот — чтобы его…

— Ага, — рассмеялся Гаевский. — В точку! Он ничего не знал о своих родителях, поэтому не мог выяснить, каким образом у него оказался ген «долгожительства». Очевидно, он интересовался генетикой именно из-за своей особенности жить так долго. А еще, безотносительно к истории нашего героя, лет двадцать пять назад за какой-то надобностью в Яруге появляется Верфелис. Не спрашивай, он никому никогда не отчитывается. Легендарный повелитель кошек посещает город, так сказать, инкогнито, проездом. Но по пути успевает заморочить голову, по крайней мере, двум женщинам — Анне Волощук и Ольге Макаровой. Может, и еще кому, только в нашей истории встречаются именно эти две очень красивые женщины.

— Вдруг в Яруге бегает сейчас целая банда отпрысков Феликса?

— Все может быть, — Гаевский вот нисколько меня не успокоил. — Если нам что-то не известно, это вовсе не значит, что его не существует. Оленев, пораженный свалившимся на него «счастьем» в виде чужого ребенка с совершенно дикими особенностями, как-то узнал об исследованиях Литвинова и пригласил его поработать над феноменом. То, что хотел Оленев: либо искоренить в Артуре львиную половину, либо, наоборот, навсегда запереть личность пасынка в звере. Причем второе — вероятнее. Но в любом случае оборотень в семье его совсем не устраивал. В общем, Митрич с удовольствием занялся своими исследованиями. Возможно, он уже и забыл о первоначальной задаче: выяснить свою необычность, увлеченный новыми загадками. Сущность потворы, знаешь ли…

— Оленев строит особняк на месте бывшей сторожки Митрича, и подземная лаборатория сохраняется для Литвинова, — мне понравилось выдвигать гипотезы, согласуя их с управником.

Будто мы какие-то знаменитые следователи — как в кино.

— Этим и объясняется дикость и разношерстность исследовательской базы, которую мы обнаружили там, — согласился Гордеев. — Он собирал ее еще со времен царя Гороха.

— Почему-то не выкинул всякое старье, — добавил я.

— Ну, — Гай посмотрел на меня с некоторым укором, — я уже говорил сегодня: если мы чего-то не знаем, не значит, что этого не существует. Вдруг в предметах, которые кажутся нам смешными и допотопными, заключена сила?

— Жаба-то сдохла, — почему-то вспомнил я.

Наверное, было жалко невинное существо, запертое, забытое под землей, умершее от голода и жажды. Никто не заслуживает такой участи — умереть в безнадеге без всякого шанса на спасение.

— Сдохла, — согласился Гордеев. — Судя по всему, у Литвинова работа с оборотнями вообще продвигалась очень тяжело.

— Умер перевертыш, — напомнил я. — Мы точно знаем, что умер перевертыш — мальчик Егор, сын бабАни. То есть Анны Волощук. Это ему там стоит постамент. Во внутреннем дворе ветлечебницы.

— Именно, — ответил Гаевский. — Так вот, Литвинов, терпя неудачи, все равно двигался к своей цели. Думаю, для него она была в том, чтобы подавить звериную часть в мальчиках и сделать нормальной их жизнь в человеческом обществе.

— Убрать «перевертыш», — кивнул я. — Только