дошло, что наверняка это не был обычный человек. По своему опыту я знал: перевертыши рождаются от любви с особыми сущностями.

Татьяна покачала головой:

— Я и сама-то видела пару раз. Случайно. Она не знакомила, даже имени ни разу не назвала. Один раз застала их вместе в парке, не разглядела издалека, второй раз — случайно у нее в квартире встретились. Но он быстро попрощался и ушел. Одно могу сказать, очень красивый — бледный, изящный, с темными волосами. Грация у него такая… нечеловеческая что ли. Может, спортсмен какой. И голос… Завораживающий, просто магический. Я от него только «До свидания» услышала, и то потом месяц мне этот голос во снах являлся. Что уж говорить об Аннушке, когда она с ним вот так наедине столько времени проводила. А еще… Все два раза он во всем черном был. И не просто в черном: с золотом. Первый раз в парке я его увидела осенью, так плащ на нем золотыми узорами был расшит. Даже издалека и в октябрьской хмари они светились. А второй раз на черной футболке золотая цепь висела. С большой такой подвеской. Вроде как кошачья морда.

Перед глазами всплыл образ Феликса — один в один как в рассказе сестры бабАни.

— И он, конечно, исчез? — спросил я уверенно.

И не ошибся.

— Исчез, — кивнула Татьяна. — А когда я заметила, что сестра в положении, только одно спросила: «Он?». Аннушка сразу поняла, о чем я. И ответила «Он». Потом добавила: «Только больше никогда не спрашивай. Я так захотела, его вины нет». Я, конечно, когда эта болезнь у Егорушки обнаружилась, пытала ее, несмотря на обещание. Понятно, наследственное что-то. Но отступала быстро, Аннушка-то в генетических всяких делах явно больше меня знала. Чего зря было сердце надрывать? Мы хотели Горушку спасти. Да вот видишь, как все получилось…

Она приложила руку к глазам, я протянул ей первое, что попалось. Татьяна промокнула навернувшиеся слезы, а потом вдруг, рассмотрев кусочек ткани, глянула на меня:

— Мой платочек. Где ты его взял?

Я сказал, что в ящике, где нашел документы.

— Точно ваш? — переспросил.

— Конечно. Хоть и давно это было, а как не узнать? Я в молодости кучу таких платков навышивала. «ТАВ» — Татьяна Александровна Волощук.

— А «И»?

— А это не «И», это цветочек такой. Надо же… Аннушка сохранила.

Улика против Тави канула в небытие. Единственная улика, которую смог предъявить мне управник. Можно было бы порадоваться, только обстоятельства не очень располагали. Поэтому я просто успокоился. Все ясно. Одежда принадлежала погибшему сыну бабАни. Она точно работала с Литвиновым в зверинце Оленева, там же лечился Егор. Горушка. Гор. Это ему поставили памятник на заднем дворе заброшенной ветлечебницы. Почему в образе льва? Скорее всего, он так же, как и Артур Макаров, ощущал себя львом.

— А ба… Анна Александровна не говорила, там, за городом, Егор один лечился? — я уже знал ответ на этот вопрос.

Татьяна ожидаемо кивнула:

— Еще мальчик был. Аннушка рассказывала, что паренек, примерно его ровесник, тоже там обитал. Ее это успокаивало. То, что Егор не один такой. Уж не знаю почему…

— А подробнее не рассказывала? Может, имя-фамилию этого второго мальчика называла? Не Артур Макаров?

— Нет, это же секрет. Ей бы и самой не понравилось, если бы кто-то принялся трепаться о болезни Егорки.

Я попрощался и вышел. Кажется, должен быть доволен, что все прояснилось. Только…

На картинке Чеба над телом Митрича нависали двое. И высокого мужчину Чебик закрасил в черный. И… сделал пальцами сердечко, когда я указал на зловещий силуэт. Не то, чтобы я не мог поверить в виновность бабАни (хотя, конечно, на самом деле — не мог). Просто смущал меня этот гренадер на картинке сына. И не только из-за личной неприязни.

Глава двадцать третья

Биологический отец Артура

— Лиза, — сказал я, глядя в красные от недосыпа глаза подруги.

Я не мог больше так бессовестно использовать ее, но пока не найду няню для Чебика, другого выхода не оставалось.

— Давай я буду тебе платить. Скажем…

Она подняла на меня удивленный взгляд.

— Захар, не возвращайся больше к этому разговору.

Чебик, устроившись у ее ног, возюкал по полу свой любимый самосвал. Я пристально вгляделся в него, пытаясь найти в сыне, знакомом до самой маленькой родинки, признаки практического мага, о котором говорил управник. Но это был Чеб как Чеб, пускающий пузыри, изображая рев мотора.

— Но… Подожди минутку, ладно. Чебик!

Этот практический маг и ухом не повел.

— У меня к тебе есть разговор!

Ноль внимания.

— Ладно, — сдался я.

Это у него от Тави. Не замечать того, чего не хочет.

— Как насчет пойти спать? И это, дружище, риторический вопрос. То есть твоего ответа не требуется.

Чеб кинулся за помощью к Лизе, посмотрел на нее с надеждой.

— Чебик, но на дворе и правда уже темно, — она показала на окно.

Потом обратилась ко мне.

— Я прекрасно понимаю, в какую ты попал ситуацию. И с удовольствием помогу, пока ты кого-нибудь не найдешь. Ты же знаешь, у меня свободный график работы. Не говори больше о деньгах, ладно?

— Поговорим еще кое о чем, — ответил я на ее тираду. — Только отведу его спать. Не уходи, задержись на несколько минут, ладно?

Сложный разговор, который я уже давно все откладывал и откладывал, подступил вплотную.

Готовился к нему все минут десять отсрочки, пока оттаскивал расстроенного Чеба от самосвала, затем, плюнув, потащил его умываться вместе с машиной, которую он ни за что не хотел выпускать из рук. И пока укладывал сына спать (самосвал тоже пришлось поцеловать на ночь и укрыть одеялом), думал о том, что сейчас скажу, и какими бесцветными станут глаза Лизы.

Но все оказалось гораздо проще. Когда я, выключив в спальне свет, вернулся на кухню, Лиза сидела все в той же позе и задумчиво смотрела в окно. Услышав шаги, она повернулась ко мне и улыбнулась:

— Я знаю, что ты хочешь сказать.

— Откуда? — удивился. — Может, ошибаешься, а я совсем не о том…

Она покачала головой:

— Просто ты уже все сказал. То, что хочешь сейчас.

Поймав мой недоуменный взгляд, рассмеялась с каким-то торжеством.

— Не помнишь… В бреду, когда ты болел. Я — прекрасная девушка, но есть Тави и поэтому… Мы всегда будем хорошими друзьями, хоть тебе очень неловко, но видишь меня исключительно в качестве закадычного товарища. Так ведь?

Я, пораженный, смог только кивнуть. Слова застряли в горле. И что удивляло больше всего