было точно то самое чувство — когда что-то противно стреляет из ушной раковины прямо в мозги.

Я схватил мобильный, не обращая внимания на удивленные взгляды Гаевского, закричал в него:

— Гордеев, эй Гордеев!

Я боялся: что-то случилось, и телефон будет молчать. Но мне ответили. От чего стало еще хуже.

Смутно знакомый мурлыкающий голос пропел, словно издеваясь:

— Гордей, эй, Гордей, не гоняй голубей!

И затем рявкнул:

— Не стой на пути, пришибет! Дебилы!

Он сразу отключился, а я еще несколько мгновений находился в ступоре, пока наконец не сообразил:

— Гай, мне срочно нужно в город! Там, в больнице, что-то случилось. Я вызову такси, но… блин… пока машина сюда доберется…

— Я подвезу, — кивнул он. — Пойдем.

— Но Сулена.

— О, за нее уж точно не стоит беспокоиться!

* * *

Мы ехали быстро. Очень быстро. И все равно мне казалось, что недостаточно. Боюсь предположить, сколько камер мы «словили» на дороге. Надеюсь, Гаевскому включают штрафы в служебные расходы.

По инерции, не отойдя от дорожной скорости, мы с Гаевским буквально влетели в вестибюль станции Скорой. Пришлось резко затормозить, так как я не знал, куда бежать дальше. Растерянно водил взглядом по приемному отделению, пока, наконец, не увидел фельдшера Ирину. Как же эта встреча была кстати.

Я бросился к ней, совершенно забыв о Гаевском:

— Что случилось? — отринул вежливость, которая в этот момент явно была лишней.

На секунду удивление мелькнуло в глазах Ирины, но она тут же забыла о моей неожиданной осведомленности, махнула рукой:

— На Гордея напали. Прямо в реанимационной палате.

— Кто⁈ Что с ним?

— Контузия, — сказала Ирина. — И все вообще очень странно. Никто ничего не слышал. В палате все перевернуто, словно Леша с кем-то боролся, но на нем самом нет ни царапины.

Я сначала даже не понял, о ком она говорит, и только через секунду вспомнил, что Гордеева звали Алексеем.

— Так он в порядке? Алексей… в смысле?

— Он без сознания. В смысле, внешних повреждений никаких. Только кровотечение из ушей. Внутричерепная травма, словно его контузило звуковой волной. Знаете, как от взрыва боеприпасов или взрывоопасных веществ, когда выделяется большое количество энергии за короткий промежуток времени. Но ничто этой ночью не взрывалось ни в больнице, ни рядом с ней. А вот Ольга Петровна, она лучше сможет объяснить… Ольга Петровна!

Ирина окликнула полноватую женщину в белом халате, и я сразу узнал в ней врача, которая привезла бабАню в больницу.

— Как там Гордеев? — спросила она ее.

— Жить будет, — резко ответила Ольга Петровна и, подозрительно прищурившись, посмотрела на меня. — С посторонними это просили не обсуждать.

— Да как же посторонний-то… — растерянно произнесла Ирина. — Он — наш веб-мастер.

— С веб-мастерами — тоже.

— А можно к нему? — спросил я. — Хоть на минуту. Одним глазком…

— Зачем вам? — удивилась Ольга Петровна. — У него там жена, этого достаточно. Простите, я тороплюсь. У меня вызов.

— Постойте… — взмолился я. — Всего один вопрос. Ваш санитар… Или фельдшер… Феликс…

Я поморщился, вспоминая, с каким обожанием Чеб смотрел вслед этому санитару.

— Какой Феликс? — удивилась Ольга Петровна. — У нас во всем отделении нет санитара с таким именем. Редким, я бы сразу запомнила.

— Ну, он же тогда с вами на вызове был. Когда женщину привезли… Еще реанимировать помогал.

Я назвал бабАнину фамилию.

— А, — сказала она, — помню. Я на этот вызов одна приезжала, нужно было срочно, а у моего фельдшера Стаса живот прихватило. Там в квартире еще маленький мальчик был и мужчина такой… в черном. А вы ей кто?

— Я сосед и очень близкий знакомый. Тот маленький мальчик в квартире — мой сын, но какой еще мужчина?

— Не помню, как он назвался, сказал, что сын пациентки, напросился поехать с ней в машине. Сказал, сына не с кем оставить. Я разрешила мальчика взять с собой. Место фельдшера пустовало, чего же родственников не взять, они очень переживали.

Черт! Этот санитар, который вовсе не санитар. Я не слышал от бабАни никогда ни о каком сыне. Но, допустим, ее родственник внезапно приехал. Так какого черта передо мной притворялся санитаром? Или…

Я точно помню, что он назвался санитаром? Или это я так сам решил?

— Кстати, — в глазах Ольги Петровны появилось искреннее сочувствие. — Ваша очень близкая знакомая… Все случилось в ее палате. Нападение на Гордея. Возможно, что наш врач защищал пациентку.

— Анна Александровна… — холодея, выдохнул я.

— Ее больше нет с нами… Только что прооперированное сердце не выдержало.

Глава двадцать вторая

Слишком много новой информации

Я зашел в квартиру, в которой бывал почти каждый день в течение последних трех лет. Вдруг понял, что никогда не проходил дальше кухни, как правило, ждал у порога Чебика или пил чай за небольшим столом с клетчатой скатеркой.

И сейчас открытая дверь в спальню чудилась приглашением в пещеру Алладина. Я должен был найти волшебную лампу — документы бабАни, которые меня попросили принести в больницу. Помедлив пару секунд, я отважно шагнул за порог в неизвестность. И тут же накрыло вкусным старинным уютом.

В небольшом зале в глаза сразу бросалась «горка» незамысловатого дизайна, переполненная книгами. Бумажные фолианты с потрепанными корешками были везде — плотно утрамбовывались за стеклянными дверцами, где по правилам должен красоваться хрусталь, забивали пространство под телевизор, двумя рядами громоздились на открытых полках. Я уже давно не видел столько бумажных книг сразу.

Деревянные половицы мягко пружинили под ногами и чуть постанывали. Ровно настолько, чтобы не раздражать напряжённые нервы, а придавать ощущение домашней таинственности. У круглого стола, застеленного допотопной кружевной скатертью с жёлтой от времени бахромой, стояли два кресла с накидками воланами и диван с густо-фиолетовым покрывалом и такими же фиалковыми многочисленными подушками.

Я подошел к «горке», занимавшей всю стену — от окна до дивана — увидел, что большинство книг были явно медицинские. Какие-то учебники, справочники и словари — выцветшие, годов пятидесятых прошлого века. Почему-то захотелось взять в руки какой-нибудь из лежащих сверху томов, но я не рискнул потревожить пыльное безмолвие. Сейчас это казалось кощунством, смерть хозяйки книг придавала безысходную торжественность моменту. Я не знал, есть ли у бабАни наследники, но нисколько не сомневался: кто бы они ни были, наверняка вынесут старые справочники на помойку. И мебель, и все эти непритязательные вещи, составлявшие жизнь человека, уйдут вместе с ним.

Квартиру продадут, и этот мир исчезнет. Каждый раз, когда уходит человек, исчезает мир.

Я вспомнил, что пришел сюда найти бабАнины документы, а вовсе не предаваться философским размышлениям о бренности