дурачили весь свет. Я лично упивался лицезрением мужского поцелуя графа Ф-ского с юным интендантом, зная о том, как накануне, в курительной комнате, он, покручивал гусарский ус и отпускал весьма меткие замечания, относительно женщин. Он рассказывал среди гостей свои анекдоты о том, скольких женщин он соблазнил на этой неделе. Вся мужская компания слушала его с нескрываемым упоением. Многие хохотали и хлопали его по плечу, называя первым светским ловеласом. О, он так судил о женских прелестях. Был знатоком дамских ножек и бюстов, что, слушая его откровения, ни один из гостей даже не мог предположить того, что этот человек всех ловко дурачит. И что на самом деле он одержим иными прелестями.

– А может, он бисексуал, как ты, Володя, сам упомянул?

– Может и так. Я не знаю. Но то, как страстно он целовал такого же усатого дружка, не оставляло во сне и тени сомнения, что этот человек может любить лишь особей своего пола.

– Да уж… Комедиант твой граф.

– Не то слово.

– И я там до поры ломал комедию. Мы сговорились с товарищем изображать подобную, сладкую парочку. Нет, целоваться я с ним не стал. Лишь приобняли мы друг друга. Так что вы думаете? Какой там вышел афронт… Один из приглашенных, пожилой генерал Брондуков, известный в свете растлитель молодых офицеров, положил, так сказать, на меня свой блядский глаз. В конце вечера он объяснился мне в чувствах. Я попытался мягко увильнуть. Но, не тут-то было. Генерал закатил там отменный скандалец. И из ревности вызвал моего товарища на дуэль. За мной же он мчался на дрожках по всему Невскому, а после по набережной Мойки и назад по Гороховой. Я еле от него сбежал. И думал, что к счастью, отвязался. Но, не тут-то было. Наутро мне прислали корзину роз и три коробки шоколада.

– А ты что?

– Шоколад я съел, а розы раздарил горничным. Я долго еще увиливал от докучливого генерала. А он заваливал меня любовными письмами. Честное слово, друзья, в тот момент я чувствовал себя светской соблазнительницей. И мне порою было так гадко. А генерал не отступал. Ровно до тех пор, пока я не подкараулил его в парадном, с желанием поколотить.

– Боже, Владимир Иванович, да вас могли же за это арестовать! – воскликнул Травин.

– Ну, ты даешь, Володя.

– К счастью, генерал оказался не совсем уж подлым человеком. В нем была-таки известная доля благородства. Когда мы с ним боролись на ступенях, дергая друг друга за грудки, я выкрикнул ему в лицо, что вовсе не люблю мужчин. От удивления он аж отпрянул от меня и сел. Тогда я ему признался в том, что проник на тот вечер обманом. А на самом деле люблю одних лишь женщин. И что ебу я вообще все, что в юбках мимо меня ходит. Он был весьма расстроен. И залепил мне кулаком в глаз.

– Вот как?

– Именно. И вы полагаете, что это был конец истории? Нет, господа. Прошла неделя, в течение которой я жил весьма спокойно. А потом он вновь приехал к моему дому. И ждал меня уже на улице. Когда я покидал парадное, он окликнул меня и извинился за тот удар. Глаз у меня уже не был синим. Он был желтым, словно желток яйца, – усмехнулся Владимир. – Но мне это обстоятельство ничуть не мешало, волочиться за одной симпатичной княжной. И что бы вы думали? Генерал взял меня осторожно за локоть, и мы прогулялись с ним по улице.

– Вот как?

– Именно.

– И что ж он говорил?

– Что? А он начал издалека. Привел в пример римских патрициев. Рассказал о «царском отряде спартанцев». Упомянул о доблести «священного отряда из Фив», созданном из гомосексуальных пар. О том, что в Древней Греции и в Риме гомосексуальные связи свободных мужчин практиковались вполне себе открыто. О чем свидетельствовали Платон, Элиан и Сократ. Генерал был довольно образованным мужчиной. Он поведал мне столько исторических баек, в которых воспевалась любовь двух мужчин, что будь я более легковерным и впечатлительным юношей, то поверил бы во все его россказни. Как сейчас помню: он был весьма красноречив. И аккуратненько подвел меня к тому, чтобы я отбросил в сторону все предрассудки и решился попробовать с ним новый вид любви.

– Лихо! А ты что?

– А тут мне пришлось, пренебречь всеми его сказками и тоже ударить генерала в глаз. Ибо, по-другому он просто не понимал.

Все трое рассмеялись и выпили еще шампанского.

– Да, так вот, на том вечере все однополые пары были одеты, как и в обычные дни – в мужские костюмы. Но всем присутствующим был показан небольшой спектакль. И в нем как раз играли мужчины, облаченные в женские платья. А после они фланировали меж гостей. И садились ко многим посетителям на колени. Я помню это гадкое ощущение, когда у тебя на руках сидит переодетый мужик и напрашивается на пылкую ласку.

Внезапно оркестр оборвал мелодию мазурки, и заиграл нечто, похожее на бравурный марш. Толпа впереди немного расступилась. Танцующие пары перестали двигаться и разошлись по своим местам. А со стороны широкой арки в зал вошли четверо. Впереди всех шествовала высокая черноволосая и стройная женщина в великолепном алом платье из тонкого бархата со вставками из алансонского кружева. Роскошные черные волосы были убраны в высокую прическу, спускающуюся на плечи густыми локонами. Позади нее шел рослый, но чуть сутулый мужчина, одетый в камзол, расшитый золотыми галунами. А вслед за этим мужчиной шествовали еще двое – один высокий и полный с круглым отечным лицом, другой низкий и коротконогий.

Как только Владимир увидел эту странную процессию, его сердце сделало кульбит. Издалека было плохо видно. Он только смутно угадывал черты лица каждого из них. Но многое ему уже стало понятно. И это осознание вошло в кровь огромным леденящим ужасом.

– Не может быть, – едва прошептал он.

– Кого, Володя, ты там увидел? – встревожено спросил Булкин.

– Не может быть, – повторял Владимир, бледнея и мотая в страхе головой.

Глава 8

Большие окна, зарешеченные золотой вязью диковинного узора, похожего на знаки Соломоновой печати или каббалистическую гексаграмму с Альфой и Омегой, пропускали яркий и немного дикий свет ночной красавицы Селены.

Виктор стоял в своем знаменитом кабинете, возле окна, и смотрел на прелестницу луну.

– Сколько веков я здесь наблюдаю тебя, моя прекрасная подруга, и не могу я вдоволь налюбоваться тобою. Как я жаден до света твоего неистового, и до музыки великого мастера.