Он таращится на меня блестящими, как глазированная керамика, глазами, выскакивает из клетки мне на руку, без церемоний карабкается на плечо, а затем отталкивается от моей головы, как от трамплина, холодными чешуйчатыми лапами и летит через всю комнату, демонстрируя нам свои великолепные алые подкрылья.

Едва он приземляется на книжный шкаф, как за окном раздается грозный раскат грома, и дождь начинает лить с удвоенной силой.

– У-ух! – говорит Реда. – Дедушка ничего не говорил о том, что здесь бывает такая погодка. – Он улыбается мне. – Я затоплю камин.

Я собираюсь ответить, когда раздается громкий вой ветра, а за ним низкий гул, похожий на звук, какой бывает, когда дуешь в горлышко бутылки. Звучит жутко. Я вижу, что Габриэля это беспокоит: перья у него топорщатся, хохолок на голове встает дыбом. Реда ни на что не обращает внимания: он строит в камине пирамидку из хвороста, аккуратно раскладывает вокруг нее поленья. Потом берет из стопки несколько газет, которыми я выстилаю клетку, рвет их на полоски, скручивает крендельками, достает из кармана зажигалку и разжигает огонь с магической быстротой.

– Здорово у тебя получается, – замечаю я.

– В горах, откуда родом моя семья, огонь горит всю зиму – если не умеешь разжигать огонь, то не выживешь!

– Я думала, Марокко – жаркая страна, пустыни и все такое.

– В Марокко есть все и для всех, от беднейшего крестьянина до самого богатого лорда. Есть современные города, а есть деревни, где нет электричества; есть сверхбыстрый интернет, а есть повозки, запряженные мулами; есть горы, покрытые снегом круглый год, и, конечно же, пустыни. В некоторых местах температура летом может доходить до пятидесяти градусов, а зимой опускается до минус десяти. Приходится учиться приспосабливаться. Это нелегко, если ты беден, – поэтому мы все посылаем деньги домой, своим старикам. Вот почему я здесь.

Он еще что-то говорит, но его слова заглушает особенно громкий раскат грома, а затем все начинает трястись – как будто земля, на которой стоит дом, содрогается, как будто весь мир потерял устойчивость. Я хватаюсь за дверной косяк и чувствую, как дерево дрожит под пальцами, будто живое. Слышен отдаленный вой, приглушенный, но отчетливый. Откуда он доносится?

Я знаю: он доносится из подвала.

Габриэль с испуганным криком вылетает мимо моего уха в коридор: ко всему прочему еще и дверь открылась.

– Габриэль! – Я бегу за ним – в страхе за него и за себя: я боюсь его потерять. Не хватало только, чтобы он покалечился от страха.

В коридоре холодно. Жутко холодно. И тихо. Не слышно шума бури, не видно ни следа попугая.

Реда выходит следом за мной.

– Что это было? Землетрясение? Удар молнии?

– Не знаю, – признаюсь я.

– Возможно, там внизу случился какой-то оползень. Надо бы проверить, как он там.

Я замечаю, что он не называет Эдди по имени.

– Я только хочу найти Габриэля и убедиться, что с ним все в порядке.

Реда кивает и идет по коридору к входной двери, цокая языком и тихо приговаривая:

– Джибриль, Джибриль!

Первой попугая нахожу я – впрочем, он и не прячется. Он сидит на высоких напольных часах и пристально смотрит на дверь подвала. Как раз когда я собираюсь заговорить, часы издают громкий звон – в первый раз за все эти недели. Я думала, что они неисправны: просто красивая и бесполезная антикварная вещица. Но теперь они тикают, довольно отчетливо, маятник отсчитывает секунды, длинная стрелка перескакивает с одного деления на другое, и тиканье звучит раздражающе громко в гулком пространстве прихожей, когда дождь и ветер утихли.

– Я нашла Габриэля! – кричу я Реде. Он подходит ко мне и смотрит, как я роюсь в кармане и кладу арахис на ладонь, чтобы приманить попугая. На этот раз птица не проявляет к арахису ни малейшего интереса, даже не шевелится. Когти у него растопырены на крышке часов, как будто он хочет вцепиться в них намертво, и белые кольца вокруг темных зрачков кажутся шире, чем обычно.

– Бал-лак! – кричит он. «Назад!»

– Иди сюда, Джибриль, – говорит Реда и протягивает руку, чтобы птица могла на нее спрыгнуть, однако Габриэль сидит все так же неподвижно, не мигая. Реда что-то бормочет на даридже – похоже на уговоры, но попугай остается непреклонен.

– Бал-лак!

– Кажется, с ним все в порядке, – говорит Реда, отступая.

– Но посмотри на его перья – все взъерошены. Он чего-то боится.

– Думаю, это из-за шума. Идем – нужно проверить, как там этот.

Второй раз за день я напрягаю слух у двери подвала. Там тихо, как в могиле, и я не вижу, чтобы свет пробивался из-под двери. Беру ключ, смотрю на Реду, и тот кивает: он приготовился к схватке на тот случай, если Эдди попытается выскочить по лестнице. Я поворачиваю ключ в замке и быстро открываю дверь. За ней темно, как в могиле, и, когда я щелкаю выключателем, ничего не происходит. Наверное, лампочка перегорела – может, вода попала. Или от удара молнии произошел скачок напряжения. Может быть, поэтому Эдди и кричал. Трудно его винить.

– Эдди? – зову я.

В ответ в воздухе раздается внезапный шорох, а затем у меня над головой, яростно махая крыльями, проносится Габриэль. На мгновение я думаю, что он собирается спикировать в подвал, но он усаживается на дверь, прижимает крылья к телу, вцепляется когтями в деревянную раму и сидит неподвижно, как часовой. Мы с Редой переглядываемся. Попугай словно чего-то ждет.

Реда достает из своего рабочего ящика большой фонарь в прорезиненном корпусе, включает его и светит вниз, на лестницу. Вихри пыли кружатся в серебристо-белом луче света, словно в каком-то сложном танце.

Но Эдди нигде не видно.

Придется идти вниз, ничего не поделаешь. Под пристальным взглядом Габриэля мы спускаемся, стуча каблуками по камню.

– Эдди? – снова зову я, но мой крик тонет во тьме.

Мы доходим до нижней части лестницы, и Реда шарит лучом фонаря по подвалу. Стеллаж рухнул, его содержимое разлетелось повсюду: может, вот и причина шума? На мгновение у меня мелькает мысль, не упал ли он на Эдди, но вроде лежит ровно, под ним никого нет. За стеллажом, в задней стене, видна приоткрытая дверь, уходящая в еще более непроглядную темноту туннеля.

– Удрал!

Клянусь, я вижу, как мое дыхание облачком висит в воздухе. Атмосфера здесь, внизу, жуткая: меня не отпускает ощущение, что не только я, но и что-то еще совершенно не хочет находиться здесь. Что наше присутствие нарушает давно установившееся равновесие между домом и его фундаментом. Мне кажется, я чувствую запах чего-то чужого, непривычного – старого дыма от сигарет без фильтра. Эдди снова закурил после многих лет воздержания? Нашел контрабанду