дыхание обожгло кожу, а звук ударил в уши, оглушил, заставил сжаться всем телом.

Не угроза.

Ярость.

Чистая, неразбавленная ярость — не на меня как на добычу, а на меня как на... что? Я не понимала.

Рычание не стихало, только усиливалось, становилось громче, злее, и я видела, как клыки оскалены, как шерсть на загривке встала дыбом, как всё его огромное тело вибрирует от этого звука.

Что я сделала?

Почему он рычит?

Он сейчас убьёт меня!

Я закрыла лицо руками, пытаясь хоть как-то защититься, но рычание продолжалось — долго, слишком долго, — заполняло голову, не давало думать, не давало дышать.

Остановись.

Пожалуйста, остановись.

Но он не останавливался.

Не просто не останавливался — усиливался.

С каждым разом рык становился мощнее, яростнее, раскатывался громом по мёртвому лесу, словно он обвинял меня во всех грехах этого мира, словно я была виновата в том, что мы оба застряли здесь. Словно имел полное право рычать на меня, пока я не сломаюсь окончательно, пока не сдамся.

И что-то внутри меня взорвалось.

Ярость.

Чистая, белая, такая жгучая, что на секунду затмила всё остальное — боль, страх, истощение.

Он всё ещё стоял надо мной, огромный и окровавленный, но рычание наконец стихло, и в золотых глазах читалось что-то, чего я не могла — не хотела — понимать.

Мне было всё равно.

— ХВАТИТ!

Крик вырвался из груди с такой силой, что горло взорвалось болью, голос сорвался, охрип, но я орала, потому что если не выпущу это сейчас — взорвусь изнутри.

Зверь дёрнулся, словно от удара, его глаза прищурились.

— Хватит на меня рычать! — Слова рвались наружу, горячие и неконтролируемые. — Хватит пугать! Хватит смотреть на меня так, словно я во всём виновата! Я устала! Слышишь?! УСТАЛА!

Я оттолкнулась от дерева и встала — ноги дрожали, подкашивались, но я встала, потому что не собиралась орать на него, сидя на земле как побитая собака.

— Ты хочешь меня убить?! — Я шагнула вперёд, и зверь — зверь размером с медведя — отступил на шаг. — Тогда убивай! Давай! Чего ты ждёшь?! Разорви меня! Сожри! Закончи то, что начал!

Руки сжались в кулаки, готовые колотить.

Зверь застыл, глядя на меня широко раскрытыми золотыми глазами, и в них мелькнуло что-то — удивление? шок? — но я не остановилась, не дала себе остановиться.

— Ты сам виноват! — Я шагнула ещё ближе, и он снова отступил. — ТЫ! Ты прыгнул в портал! Ты врезался в меня своим неповоротливым телом и сбил с курса!

Слёзы жгли глаза, но я не давала им пролиться, только смотрела на зверя, чувствуя, как ярость, боль и что-то ещё — что-то отчаянное и сломанное — кипит в груди.

— Портал и так был нестабильным! — Голос дрожал, но я продолжала. — Он трещал! Разваливался на части! А ты влез! Прыгнул следом, и теперь мы оба здесь! В этой мёртвой дыре!

Я сделала ещё шаг, и зверь отступил снова, уши прижаты к голове, но глаза — эти чёртовы золотые глаза — не отрывались от моих.

— И ты ещё рычишь на меня?! — Смех вырвался истерический, надломленный. — Серьёзно?!

Я остановилась в шаге от него, задрала голову.

— Так что если хочешь кого-то винить, — прошипела я сквозь сжатые зубы, — вини себя. Я не просила тебя прыгать за мной. Не просила спасать. Не просила ничего!

Голос сорвался окончательно, охрип, задрожал на грани рыдания, и я замолчала, тяжело дыша, чувствуя, как ноги начинают дрожать от усталости, как слёзы всё-таки прорываются.

Мы смотрели друг на друга.

Секунда растянулась в вечность — я и зверь, человек и чудовище, два существа, застрявшие в мёртвом мире.

Каждый инстинкт кричал: отведи глаза, не смотри на хищника, он убьёт тебя.

Но я не отвела.

Потому что если умру — то не как трус, а глядя ему прямо в глаза.

Пусть видит, кого убивает. Пусть запомнит.

Зверь не шевелился. Только смотрел, и в золотых глазах мелькало столько всего — вина, ярость, что-то ещё, — что на секунду я забыла дышать.

А потом он резко дёрнул головой, в последний раз оскалился — клыки всё ещё были испачканы чёрной кровью — и фыркнул.

Громко. Недовольно. Словно я была проблемой.

И это — этот чёртов фырк — сломало последнюю ниточку.

Ноги подкосились. Просто сдались — адреналин схлынул разом, оставив только пустоту, боль и осознание, что я выжила. Чудом. Дважды за один день.

Я рухнула на колени — боль взорвалась, но я даже не почувствовала. Ветка выпала из рук, стукнулась о камни.

Дышать было трудно. Слишком быстро, слишком поверхностно, воздух застревал в горле. Руки тряслись. Я вся тряслась — мелкой дрожью, которая шла из самых костей.

Зверь подошёл ближе, остановился, посмотрел на меня — долго, тяжело, — а потом закатил глаза так выразительно, словно молил высшие силы о терпении.

Недовольно фыркнул и лёг рядом, устроившись так, что его массивное тело прикрыло меня от ветра, от холода, от пустоты этого мёртвого мира.

Голова опустилась мне на живот — тяжёлая, тёплая, пахнущая кровью и чем-то диким.

Тепло.

Впервые за день мне было тепло.

И меня прорвало.

Слёзы хлынули — горячие, горькие, неудержимые. Я зажала рот рукой, пытаясь сдержать всхлипы, но они рвались наружу — из самой глубины, где копились страх, отчаяние, ярость и что-то ещё, чему я не хотела давать имя.

Зверь не шевелился. Просто лежал, огромный и тёплый, и его дыхание — ровное, мерное — вибрировало сквозь мой живот, успокаивало, как далёкий барабан.

Я плакала, пока не опустошилась до дна, пока не осталось ничего, кроме усталости и странного, почти истерического спокойствия.

А потом просто лежала, слушая его дыхание, и думала о том, насколько абсурдной стала моя жизнь.

Неделю назад я собиралась замуж.

Позавчера — или вчера? — упала сквозь миры и чуть не развалилась на части.

Сегодня чуть не сдохла от зубастых мутантов. Наорала на зверя, который мог убить меня одним ударом лапы. А теперь лежу, прижавшись к нему, и плачу, потому что он тёплый, а я замерзаю.

Охренительный план выживания, Мейв. Просто охренительный.

Смех не вышел. Только тяжёлый выдох.

Я провела рукой по его голове, зарылась пальцами в жёсткую, тёплую шерсть, испачканную кровью.

Метка в груди молчала.

Совсем.

Рован не мог найти меня здесь — связь оборвалась где-то между мирами, стёрлась, исчезла, словно