земноводные, птицы, зодиакальная обойма, мифические существа – не имеет значения кто. По-моему, важным пунктом договора была ещё одна занятная деталь: Пегас либо Муза появляются обязательно, но выбор за автором, прямо сейчас, на месте. Анри выбрал Пегаса. А суть пари – кто быстрее сделает. У Генделева работа отняла год, у Анри месяц. Загадочная, блестящая, остроумная «Охота на Единорога» Михаила – это 1000 строк плюс введение в поэму. Но «Ручной лев» у Анри – в 600 строк вещь…

Через много лет я напомнил эту историю и спросил у Анри: «Получается, ты проиграл, хотя быстро выиграл. Неужели не мог ещё месяц посвятить „Льву“, чтоб 1000 сделать? Тебе же в кайф писать было, по тексту видно – в кайф!» Но Волохонский – другой человек, он был лишён амбициозного эготрипа, тщеславная погоня за…, свойственная многим другим, – не его коленкор. Анри ответил просто: «Ну что за гигантизм, куда мне эта мегаломания?!» Это – Анри. Он вообще удивлял своим неброским поведением. Оценив людскую порочность как нечто неизбежное, Анри давно решил стоять в стороне от этих нечистоплотных игр в «са́мого и самого́»: ведущий – видный, главный – сильный и т. д. и т. п. А ведь действительно, вступая в эту «игру», ты волей-неволей принимаешь её правила и поощряешь плебейские прихоти кумиротворни. Поэтому, посвятив себя словесности, Анри не позаботился о своём Месте в искусстве. С годами я убеждался в этом всё чаще и больше и парадоксальным образом всё чаще и больше наблюдал его ощутимое влияние на поэзию и поэтов. По данному вопросу я высказался сравнительно подробно в «Акцентах южных песен»306, однако нашим ареалом дело не ограничивается. Например, Кузьминский (он же ККК) в свое время, очевидно, черпнул у Волохонского. Что касается Хвостенко – тут всем давно известно о творческом тандеме АХВ, Алексей и не скрывал, что мнением Анри он дорожит больше всего, и влияния последнего не отрицал. Ещё пример – стихи Анатолия Жигалова: до гласности они публиковались в Израиле, в ходе прочтения закрадывалась «невозможная» мысль – у Анри там появился «двойник», интересно: кто кого?.. Что ж, выяснилось. Смею добавить в список и имя Евгении Лавут – её манера филигранной обработки обязана, на мой взгляд, разнообразию средств достижения блеска и совершенства, коими располагает студия Анри Волохонского.

Авторы обеих поэм обязались также намекнуть в тексте на оппонента через называние зверя, об этом Генделев говорил. Причём намекнуть в самом начале поэмы, не иначе. По крайней мере, почему-то мне этот момент помнится. Михаил указывал на строки из первой строфы:

Когда так серенько, а в перспективе нет

приюта, и насквозь промок сюжет

и стал, прозрачный, виден до канвы —

нам ли, услышав: здесь водились ль вы? —

нам ли, слоняющимся в некой Палестине…

Не зная о заключённом между коллегами пари и его условиях, догадаться о том, что перед нами именно тот сигнал, совсем не просто – поэт свой намёк пере-утончает, сделав из трёх слов четыре. А лев зодиакальный (в XLV строфе) ситуации никак не проясняет. Впрочем, сменив недоумение на милость, поскольку в этих словах мы слышим – как минимум! – брошенный вызов, признаем: с этим пунктом договора Генделев справился. Волохонский же, в свою очередь, блеснул внятно, но уж очень загадочно и вроде как поздновато, строфа 18:

Но вспыхнув не спеши ответить «да» —

Химера как и ты седоборода,

Единорогом лев нисходит в тлен

И «плен его нам предвещает плен».

Похоже, в кавычки взята цитата. Ложная или нет? Стилистика, во всяком случае, отдаёт Востоком. В той же строфе ранее есть похожее высказывание: «Его изгнанье нам сулит изгнанье» – здесь кавычки оправданы решением собранья (парламентом зверей) и это, скорее всего, и есть исходная цитата.

Тлен, плен… оба существа словно втираются одно в другое, исчезая. Строчки, согласитесь, несколько неожиданные. Получается: превратись вдруг лев в единорога (а то и: уподобься он единорогу) – бесславный конец обеспечен. Но одно обстоятельство поможет нам окончательно высветить скрытый смысл рассматриваемых строк. Анри зашифровал фамилию соперника в титуле своей поэмы, чем и объясняется внезапность упоминания единорога в виде весомого довода в полемике о судьбе льва, этакий предматовый шах. А дальнейшие слова, взятые автором в кавычки, пародируют цитату, которая выше, и исчерпывают спор (да ещё и по поводу Химеры!). Ну а замаскированная подсказка в названии поэмы расшифровывается следующим образом: «ручной» по-английски handle. Полностью название будет звучать: хэндэл лев – вот вам и Генделев, прямо из «шапки» выглянул. Лапидарно, изящно, изобретательно.

Строфы у Волохонского небывалые, по двадцать строк каждая, у Генделева – десять; для исследователя дотошного обе поэмы, очевидно, представляют интерес, но я не исследователь. Пишу лишь о том, что не выветрилось из ячеек памяти. Справедливости ради добавлю – в книгу Генделева «Послания к лемурам» я вник не сразу, поначалу не принял, но через год-другой «Охота на единорога» легла в ложбину восприятия гладко и легко, а с нею и весь корпус книги, что и способствовало в будущем сближению с автором. Волохонский в то время жил в Тверии, далековато всё же, и в самом начале 80‑х я ещё не созрел, не дорос до его поэзии – воспринималась она мною с трудом, что-то – да, что-то – ни в какую. Перелом произошёл в 1983 году. Этот год вообще ура-выдался – я нащупал возможности своего голоса. Соответственно – и почерка. Прорыв в понимании – прорыв в письме, и наоборот – эти вещи взаимосвязаны. Летом 1983‑го вышла в США большая книга «Стихотворений» Анри, я вчитывался и постепенно проникался великолепием игры пера, я вырос, стал улавливать больше и больше. И вот тогда мне стало ясно – Анри затмил всех, вообще всех!..

Возвращаясь к пресловутой цифире: 1000 строк, скорее всего – версия Михаила. Генделев поставил себе цель – 1000! Похвально. Но финальная строфа «Ручного льва» у Анри звучит по-чемпионски мажорно, речь идёт в ней о победителе. С чего бы вдруг, если договор был на 1000 строк?.. Во время того давнего телефонного общения Анри в конце концов вспомнил, что конкретно о 1000 и «ни строчкой меньше» он не договаривался – поэма должна быть большой, да, в 500 или более строк, но это не помещение под магазин, варьируй на свой вкус. Миша выбрал число: 1000, сто строф по десять строчек, очень на Генделева похоже, к некоторым числам он был неравнодушен