Бродском. Иосиф прекрасно помалкивал о достойных соперниках, никогда их имён не называя, разве что – отделавшись намёком. До Нобелевской премии это было краеугольным камнем его амбициозной позиции. Да и после тоже. В 90‑е он снизошёл до одноразового упоминания Сосноры – великого поэта второй половины XX века! – а в общем-то называл всегда тех, кто ему не в силах противостоять, кто не помешает. И вот в 80‑е годы, не помню где и когда (то ли в интервью промелькнуло, то ли в статье), наш поэт второсортной эпохи заявил, что у «эзотерической школы» нет будущего. Кого имел в виду ИБ? Конечно же, Волохонского. Анри в Ленинграде был известен как автор «эзотерических» стихов ещё в конце 50‑х. Хвостенко это подтверждает в первом номере «Мулеты», знакомя читателя со своим неподражаемым другом303… И что же мне ответить премированному классицисту на сказанное некогда? а? Промашка вышла, Иосиф, ты ошибался. Увы!

Не поддавайтесь соблазну силы, предостерегал Анри тем же летом. Да и в дальнейшем эта мысль проскакивала в ходе разговоров: поэзия – искусство, сила – не решающий фактор в оценке той или иной формы, и главным критерием в искусстве быть не может. Действительно: силой легко «подавить» читателя. Это достигается, педалируя глагольными сериями в рамках текста, перечислениями, или же – душераздирающей лексикой, а то и простым нагнетанием атмосферы стиха повторами. Приводить здесь сказанное мною в эссе я не буду. А вот привести слова автора стоит: «Сильные вещи сваляны из мыла». Это всего лишь строка из весьма показательного стихотворения Волохонского «Мыло». Сваляны – словцо заметное! К «вопросу силы» поэт обращался в своём творчестве не один раз, но его так и не услышали. Анри Волохонского вроде как не существовало. Достаточно сказать, что со времени выхода альманаха «Саламандра» в 1987 году, где вышли моя статья о поэзии Анри и любопытный отзыв Ильи Бокштейна (о том же), вплоть до выхода трёхтомника в 2012 году – толком об Анри ничего нигде никогда. Интервью в интернете не в счёт, интервью – не исследование.

Пользуясь возможностью, напомню об одном громкоговорящем казусе. В мае 1988 года в письме из Мюнхена Анри сообщал среди прочего следующее: «Имею письмо из Петербурга. Одна из моих песен преподается как народная, в обработке… Тут некоторые стригутся назад. „Жертвы застоя“». Полпланеты (русскоязычной) наверно знает про эту песню. Скажем прямо, без реверансов: только о ней публика и желает что-то знать, ведь остальное «слишком сложно»! Вообще-то и песню «Рай» простой не назовёшь. А вот Гребенщиков её опростоволосил, переврав первую строчку, но не скрывать же правды! – публике тонкости до фонаря, ей гитару подавай. И по сей день большинство не ведает ни об авторе песни, ни о её истинном происхождении и названии, ни об аутентичной музыке.

Свой отъезд из России Анри объяснял так: ложь свисала отовсюду, в любую щель проглядывала. Но это официоз, официоз всё-таки не жизнь. Но когда он убедился в том, что «они» (разговор о писателях шёл, не помню имён) пишут и их нимало не смущает, что это заведомая ложь, – они будут писать, отлично зная, что врут, – тогда он окончательно решил: так продолжаться не может, уезжаем.

И ещё один штрих к облику, он позволит нам узреть духовную стать поэта и её стержень отчётливей. Речь идёт о главном деянии Христа, в котором проявлена и воплощена самая глубокая идея, «достигшая» уха мiра. Идея жертвы. Анри подчёркивал даже не столько важность, подчёркивать важность – беззубый трюизм, сколько этическую безупречность драмы Человеческого на всём подвижническом пути, включая Голгофу, в Поступке самопожертвования.

Как и подобает неординарному учёному-европейцу, круг интересов Волохонского раскинулся далеко за пределы интересов узкой специальности (лимнология) и вопросов версификаторства: находки Анри порою бесценны. Скажем: «гармония» происходит от названия горы Хермон, на минуточку!.. Я бывал вблизи Хермона. С западной стороны – недалеко от одного из истоков Иордана – гора выглядит как гигантский конус, почти идеальный, усечённый у самой вершины по горизонтали. Древние вполне могли ассоциировать с этой горой свои представления о гармонии, о чём-то правильном и красивом. А мифология – в кратком и убедительном изложении Волохонского – и этимология только подтверждают этот факт! А почему бы и нет? Ведь это естественно. У японцев своя гора – вообще культовый символ, образ, божественный объект, как угодно. Причём – и для лучших, для гениальных художников!.. Полагаю, находка с Хермоном – настоящее открытие.

Пожалуй, тут нелишне дать цитату из письма; это середина 1985 года, лучшие книги стихов («Йог и Суфий», «Чуждые Ангелы») им уже созданы – а для меня всё едва началось. Я ему отослал несколько текстов из зарождающейся «Азбуки», какой был кайф до небес получить хороший отзыв «от самого Волохонского, да вы что-о!» – но привожу более важные куски:

Попробуйте писать совсем открытой речью, не искушаясь теснотою М. Генделева, который при несомненном своём умении и даровании больно уж тискает и стих, и себя, и нас. <…> Как Вы, разумеется, знаете, мы призваны к духовной, а не душевной жизни, дух же свободен. Я и стараюсь осуществить эту самую свободу.

***

После выхода его чёрной книги – а Генделев ею невероятно гордился304 – и моей дебютной публикации, куда я впустил «Бабочку Фаины», названную тогда просто «Бабочка»305, наши отношения переросли в нормальную дружбу между молодыми коллегами. Генделев старше, опытней, уже стяжал толику славы, его желание навязаться мне в качестве учителя, конечно, раздражало, но я пресёк эти попытки в одном из разговоров, когда рассказал ему о знакомстве с Волохонским и посвятил в иерархию своих предпочтений в современной поэзии – дружбе это не помешало. Наоборот: отношения стали более открытыми, Миша понял, что моя «Бабочка» всего лишь разовое использование его приёма, не более. Поползновения «учительствовать» почти прекратились, я постепенно завоёвывал его уважение как младший коллега, на уровне профессиональном: для поэта чрезвычайно важен этот момент.

В скором времени Генделев открыл мне «филологическую тайну», так выразился. Лет за пять-шесть до того между ним и Анри было заключено пари. Они договаривались вот о чём – пишут крупную поэму, в поэме должно быть 1000 строк, строфа самобытная (никаких сонетов, онегинской строфы или чьей-нибудь ещё хорошо известной, вроде ахматовской из «Поэмы без героя»), а также в поэме задействовано животное-персонаж (даже в названии этому животному – протагонист всё-таки! – надо присутствовать). Кроме того, в обеих поэмах должен быть представлен или упомянут в том или ином виде целый зверинец: млекопитающие,