довольно короткий, вскоре уступает место второму (на –Ука), гораздо более длинному, игриво изощренному (в частности, за счет привлечения ненаучной просторечной лексики) и явно доминантному. Так что можно ожидать, что разгадку несет именно он, – несет, но эксплицитно не артикулирует, ибо никакой четвертой гипотезы текст песенки не содержит.

8. От общего факта использования монорима перейдем к специфике его места в лабиринте сцеплений песенки. Наличие в ней двух монорифмических серий облегчает задачу. Первая серия обслуживает привычную тему взаимного поедания аборигенов, вторая аккомпанирует перипетиям неожиданного поедания ими Кука. Соответственно, первая тяготеет к экзотическим – географическим и ботаническим – рифмам (Австралии, азалии), вторая же сосредотачивается на привязке сюжетных перипетий и научных гипотез к имени героя/жертвы.

Нас, разумеется, интересует вторая серия. Но тем поучительнее представить себе, в порядке мысленного эксперимента, что весь текст целиком мог бы строиться исключительно на первой. Она тоже была бы вполне изобретательной (с такими рифмами, как реалии, маргиналии, баталии, сандалии, регалии, далии, фекалии, параферналии, аномалии, вакханалии, сатурналии, глоссолалия, микроцефалия, безначалие, глотали и, и так далее) и играла с альтернативными вариантами гибели Кука, – но не с фонетическими и семантическими свойствами его имени.

Сформулируем же, наконец, вклад, вносимый в смысл песенки вторым моноримом, каковой после всего сказанного представляется самоочевидным:

Кука убили и съели потому, что к этому предрасполагало само его имя, каламбурно созвучное со словом кок, глаголом кушать и прилагательным вкусный, а главное – со всей серией слов, образующих монорим (от дубинки из бамбука до каменюки) и живописующих неотвратимое убийство героя[300].

Такова четвертая версия, опирающаяся на веру носителей так называемого примитивного мышления в магическую силу имени (nomen est omen; lupus in fabula; легок на помине; не поминай всуе; трижды блажен, кто введет в песнь имя). Впрямую в тексте она не формулируется, но многократно актуализируется, разыгрывается, исполняется, принимает вид перформанса (is performed), – по принципу «что мы делали – не скажем, что мы делали – покажем», в лукавой перекличке с дважды повторенным оборотом молчит наука. Молчание – феномен типично языковой. Историческая наука у Высоцкого, может быть, и молчит, но его песенка красноречиво показывает и озвучивает, что съели Кука по сугубо лингвистическим – фонетическим, антропонимическим, монорифмическим – причинам.

9. Это должно быть эксплицитно отражено в формулировке темы песенки, которая, таким образом, оказывается типичным металитературным текстом – о магии слова.

А в контексте поэтического мира Высоцкого она предстает фарсовой вариацией на центральную инвариантную тему автора: о «противостоянии независимого протагониста (человека, поэта, спортсмена, волка, микрофона…) агрессивной массе антагонистов (хамов, цензоров, противников, охотников…), пытающихся загнать и уничтожить его». Кук со всех сторон обложен не только голодными людоедами, но и убедительными резонами для покушения на его жизнь: тремя объявляемыми открыто и одним подспудным, но тем более неоспоримым, ибо состоящим из цепи монорифм – своего рода флажков (из «Охоты на волков»), за которые ему не выбраться.

17. Тонкий шрам на любимой попе

Невольный хит Марка Фрейдкина[301]

Только в мире и есть этот чистый

Влево бегущий пробор.

А. А. Фет

1. Автор, как известно, стеснялся если не самой этой песни, то выпавшего на ее долю исключительного – непропорционального по сравнению с другими его произведениями – массового успеха. Вот что он писал в предисловии к ее тексту в собрании своих сочинений:

Помнится, в чьих-то воспоминаниях я читал, какой душевный подъем испытывал В. Высоцкий, когда шел по улице и изо всех окон неслись его песни <…> У меня, понятное дело, не было <…> подобного опыта, но когда однажды я зашел в супермаркет около своего дома и услыхал, что там звучит «Тонкий шрам» (разумеется, в исполнении А. Макаревича и Оркестра креольского танго) <…> мне стало как-то не по себе. Я вспомнил, как трудно сочинялась эта незатейливая песенка, как я мучительно подыскивал каждое слово и каждую ноту. И вот теперь под ее звуки люди безучастно покупают пиво и колбасу, вместо того чтобы остановиться и по достоинству оценить и просмаковать ее изысканную мелодию и остроумный текст[302].

Пиво и колбасу врачи давно исключили из моего меню, зато песни Фрейдкина я смакую с неизменным удовольствием. А «Тонкий шрам на любимой попе», на мой взгляд, не так уж незатейлив и тем более заслуживает серьезного анализа. В меру своих возможностей я попытаюсь по достоинству оценить его текст, а о музыкальной стороне дела ограничусь самыми общими замечаниями (с опорой на мнение специалистов).

Проницательный абрис песенной лирики Фрейдкина я позаимствую из короткого эссе Ольги Седаковой, помещенного в том же издании:

Тексты могут повествовать о нелепых, неприглядных и унылых вещах <…> но что-то в них решительно перевешивает взятую тему. Чем невзрачней сюжет, чем меланхоличнее его мораль, тем веселей все это слушать <…> Все, что принято считать «грязным» или «низким» (ненормативная лексика, натуралистические подробности) <…> начинает блистать и порхать под рукой Фрейдкина. Что же лежит на другой чаше весов, если оно так лихо перевешивает рискованные темы и слова, что они взлетают под небеса? Искусство, как всегда в таких случаях. Виртуозность <…>

Фрейдкин – виртуозный версификатор <…> Такого рода песенной поэзии в русской традиции не было – была сентиментальная лиричность Окуджавы, мелодраматическая патетика Высоцкого, сатира Галича… Но комизм Фрейдкина – не сатира, и пафос его лиричности очень сдержан. Это <…> песни <…> обретенной и неотчуждаемой свободы <…>

Особая тема – словарь Фрейдкина: такого тоже еще не было. Это замечательный портрет бытового языка нашей богемной интеллигенции 70–80-х годов, книжной вольницы – что-то вроде языка средневековых вагантов. Ученая лексика и обильные цитаты перемешаны с просторечием, и удивительным образом этот стилистический макабр крепко держится <…>

Это настоящая лирика. Фрейдкин – друг жизни, как все классические поэты, «любимцы Муз» <…> Друг непридирчивый, благодушный и сострадательный[303].

«Тонкий шрам» – яркий образец фрейдкинской лирики, и нас будут интересовать воплощения в нем как общей темы «сострадательно-комической дружбы с нелепой жизнью», так и ее особого поворота, специфичного для этого маленького шедевра. Обратимся к тексту.

2. Слова песни бытуют в нескольких вариантах, доступных онлайн и в печати[304], из которых самым «изысканным» мне представляется исполняемый автором с группой «Гой»[305].

Я тщательно транскрибировал этот текст и снабдил – для удобства дальнейших рассуждений – нумерацией строк и разбивкой