И вместе с ним Лоренцо. Контессина давно предчувствовала, что этот час близок. Знала, что, сколь бы она этому ни противилась, он все равно придет. И то, сколько церквей построил Козимо, сколько произведений искусства создано на его деньги или сколько филиалов банка ему удалось открыть, работая самозабвенно и не покладая рук, не имело значения.

Пока Ринальдо дельи Альбицци и Филиппо Мария Висконти сильны, Флоренции не приходилось мечтать о мире.

– Я должен покинуть тебя, любовь моя. Не могу остаться, не могу бросить своих солдат, не в этот раз. Мое место на поле битвы. Вместе с Лоренцо. Вместе с моим двоюродным братом Бернадетто, который стоит во главе наших людей. Хочу, чтобы все видели: я не боюсь возложенной на меня ответственности и не устранюсь от командования войском.

– Однако то, что ты делаешь, лишено смысла! Сражаться полагается солдатам!

– Я не намереваюсь вести себя как безумец, идя в атаку в первых рядах. Я не военный! Однако желаю находиться рядом с солдатами, которые сражаются на нашей стороне. Они должны видеть меня и понимать: я верю в нашу лигу и поддерживаю сей союз против Филиппо Марии Висконти, понимаешь? Иначе все мои обещания и уверения покажутся пустыми разглагольствованиями, годными лишь для того, чтобы сотрясать воздух. А этого я позволить не могу.

Контессина наклонила голову, обняла мужа и приникла к нему, позволив утереть ей слезы.

– Пообещай мне, что не полезешь в самую гущу сражения, – едва слышно произнесла она.

– Я слишком дорожу моими близкими, дабы позволить гневу ослепить меня. И знаю свои возможности. Знает их и Лоренцо.

С этими словами, поцеловав на прощание жену, Козимо вскочил в седло и направил коня к дожидавшемуся его брату; вместе они поскакали в сторону городских ворот.

И пока, свернув в узкую улочку, они не скрылись из вида, Контессина смотрела им вслед.

Потом перевела взгляд на великолепную статую Давида. Муж заказал ее одному из своих самых любимых скульпторов – Донателло: хотел украсить двор палаццо Медичи. Долго не сводила глаз с мраморной фигуры с ангельским лицом и мускулистым телом. Подумала, что во взгляде юноши таится что-то трудно выразимое словами. Будто и в самом деле, работая над статуей, скульптор хотел сделать так, чтобы никто так и не смог понять до конца, что им двигало, о чем он думал, и еще меньше – о чем думал мраморный юноша, который пристально и дерзко смотрел на нее с пьедестала.

Точно так, как Козимо этим утром, когда они прощались. Его обычно спокойный взгляд словно затянуло пеленой, за которой скрывались вызов и решимость.

Козимо и Лоренцо отправились в расположение флорентийского войска, чтобы примкнуть к Бернадетто Медичи, Микелетто Аттендоло и Людовико Мочениго.

Им предстояло встретиться в бою с солдатами Никколо Пиччинино, которые расположились в окрестностях Борго-Сансеполкро.

Этот полководец казался непобедимым: за последние годы никому не удалось одолеть его.

И это, конечно, лишь усиливало ее тревогу.

Произнесла про себя молитву. Потому как ничего более ей не оставалось делать.

Райнхардт Шварц прекрасно понимал, что задумал Никколо Пиччинино. Они уже давно сражались бок о бок, и швейцарец хорошо изучил капитана, возглавлявшего миланское войско.

Второго такого интригана и приспособленца трудно было сыскать. И возможно, именно это являлось секретом его популярности у наемных солдат. Он и сейчас остался верен себе. Прибыл в Перуджу с разрешением от папского наместника, вошел во главе пятисот кавалеристов через Порта Сант-Анджело в город и спешился возле палаццо делла Синьория. Велел своим людям посадить в тюрьму главного казначея Микеле Бенини, обвинив того в казнокрадстве, убедил наместника понтифика, архиепископа Неаполитанского, покинуть город, передав с ним послание для Евгения IV. Затем распорядился вручить себе восемь тысяч дукатов – вернее сказать, попросту их конфисковал, – после чего вернулся в лагерь много богаче, чем когда его покидал.

И это всего один из бесчисленных хитроумных маневров Пиччинино!

Потом он направился в Муджелло и там хитростью и обманом грабил и наживался, опустошая окрестные земли; так продолжалось, пока Филиппо Мария Висконти не сказал, а точнее, не приказал напасть на Флоренцию. Герцог Миланский рвал и метал: набивая себе карманы и бесчинствуя, Пиччинино слишком долго откладывал наступление, и потому теперь Филиппо Мария требовал от него немедленной и образцовой победы. Самой жестокой, самой престижной. И самой трудной.

Именно потому тем вечером капитан решил расположиться со своими солдатами в Сансеполкро, что раскинулся в верховьях Тибра на склонах горной цепи, разделяющей долины Альта-Валь-Тиберина и Валь-ди-Кьяна.

К его войску из тысячи кавалеристов примкнули еще две тысячи местных жителей. Надеялись поживиться легкой добычей, потому как слава о безжалостности и неустрашимости Пиччинино казалась им самым верным залогом победы. И к тому же капитан, как всегда, сделал беспроигрышную ставку на ненависть и зависть – чувства, которые переполняли население Сансеполкро, когда речь заходила о соседнем Ангьяри, небольшом городке, находящемся чуть более чем в двух милях от них.

Был задуман очередной хитроумный ход: атаковать и разорить Ангьяри, чтобы потом оттуда налететь, как стая воронов, на город Медичи. Однако не являлось секретом и то, что рядом с маленьким тосканским городком, на виду у всех, расположились лагерем солдаты антигерцогской лиги. Их шатры темнели на склонах холма, на котором раскинулся городок. Кого тут только не было: генуэзцы, венецианцы, отряды понтифика; даже флорентийцы и те уже добрались до лагеря. Ибо предстояло сражение, исход которого – каким бы он ни оказался – определил бы новую расстановку сил между государствами. И потому солдаты лиги с неусыпным вниманием ждали, когда Пиччинино отдаст своим людям приказ выступать.

А люди герцога перед решительной битвой находились не в лучшей форме. Их беспорядочные, похожие на нашествие саранчи набеги на мирные городки Тосканы, без ясной цели и с напрочь отсутствующей стратегией, являлись худшим способом подготовки к сражению. И не в последнюю очередь потому, что на эффект неожиданности, учитывая происходящее, они рассчитывать уже не могли, да и в численности, даже несмотря на две тысячи солдат, пополнивших их ряды в Сансеполкро, миланское войско явно уступало флорентийцам.

И вот сейчас отъявленный проходимец Пиччинино смотрел на Шварца, собираясь предложить какое-то чудесное решение, которое позволило бы выиграть битву.

Только безумец мог питать надежды в такой ситуации, особенно если учесть, что больше всего подстрекал и науськивал капитана Альбицци, доказавший за тот месяц, что находился в отряде, свою полную несостоятельность и ущербность.

Шварц знал, что Ринальдо нет равных в искусстве заговора, однако не представлял себе, насколько тот труслив. В эти последние дни он открыл в